gorgulenok: (горгуленок)
...за окнами безраздельно властвовал Король-Ветер, и деревья с облаками, тени и фонарные столбы плясали на балу своего владыки.
И мне безумно хотелось туда же.
В ветреную ночь, в пляску теней и огней, забыть все, потерять себя, ветер и свобода.

Но засада была в мигрени — жуткой, раскалывающей на две половинки голову, из того подвида мигреней, которую ничем не возьмешь, только ждать, пока закончится.
Я хорошо знаю, что в этом состоянии выйдя на улицу — я запросто могу провалиться в тартарары, споткнуться на ровном месте, убиться об фонарный столб и что угодно еще.
И я лежала на диванчике, горюя о невозможности присоединиться к пляске ветра, пока не уснула.

А сейчас небо ярко-синее и солнце лупит в окна, как сумасшедшее. Мигрень моя не то чтобы полностью прошла, но стала слабей, и на улицу выйти во всяком случае я могу.
Только нафига.
Нафига мне теперь туда, в эту полувесеннюю идиллию с синим небом, золотым солнцем и белым снегом?

...Всегда, с самого детства я знала, что плюшки, предназначенные для хороших девочек — для тех, которые спят в своих кроватках по ночам, а гулять ходят днем — мне не нужны. Я просто никуда не сумею применить ни чудесный садик с чудесными цветочками, ни принца на белом коне. Я лучше понимала Хельгу, дочь болотного царя, чем Герду. (Правда, в детстве я не верила, что прекрасный юноша, арабский врач или кто он там был, в советском отцензуренном варианте сказки, действительно мог снять с Хельги заклятие. Я была уверена, что она просто притворяется, чтобы потом насладиться его ужасом, когда до него дойдет, что вообще-то она осталась прежней — и сейчас убьет его... Потом, когда я прочитала нормальный первоначальный вариант сказки, где не прекрасный юноша, а старенький епископ, и заклятие с Хельги спадает не благодаря любви, а благодаря обращению в христианство — счастливый финал встал для меня на свое место. В то, что вожделение к мужчине может коренным образом изменить женщину к лучшему, я не верю, а вот в силу религиозной веры — не вопрос.)

Чего я не знала ни в детстве, ни в юности — это что пакет плюшек "для хорошей девочки" часто могут заставлять выбирать тупо возраст и изношенность организма. Не потому что человеку так уж нравится солнышко и ясное небо, а потому что старые кости плохо переносят сырость и холод.
Я, конечно, много и тяжело болела в детстве — но это было другое и ощущалось по-другому. Я, несмотря на это, любила — и сейчас люблю — грозовой ветер, и болота, и черную воду бочагов, и северную природу, и мглистое темное небо. Да, я и сейчас люблю все это — но из чисто практических соображений самочувствия все чаще выбираю расчищенные дорожки, а не путь через буераки, утро, а не вечер, все чаще с головной болью остаюсь дома, все чаще предпочитаю безопасные отношения — захватывающим.
Надоело, сама себя такой не люблю, но не всегда могу с этим что-то поделать.

Но.
Я внезапно начала понимать, кажется, что старушка с волшебным садом в "Снежной королеве" совсем не обязательно предпочитала садики с расчищенными дорожками всю свою жизнь.
А еще я думаю сейчас, что Герда, возможно, внутренне намного старше Кая — если в качестве соблазна на него действуют могущество, красота и возможность приключений, а на нее тихий сад и немного покоя.
gorgulenok: (горгуленок)
А в самом сердце зимы гуляет неожиданно весенний ветер.
И сырой воздух кружит голову, бродит в крови — а в любой момент могут подступить, будто сказочные войска, трескучие морозы.

Есть два вида самой силы, самой сути, самого-самого в чем бы то ни было.
Больше всего знакомо нам то, о чем говорят "самый темный час всегда бывает перед рассветом". Кульминация истории, за которой всегда следует развязка.

Но есть другая самая суть.
Не предрассветный час, а полночь.
Чаща леса, за которой он совсем не заканчивается — наоборот, она находится в его центре, и выбираться оттуда долго. Середина книги. Избушка бабы Яги находится в чаще леса — и ни волшебные дикие места не кончаются за ней, ни сказка обычно не заканчивается на том, что герой покидает избушку бабы Яги.

В кульминации есть отчаянное противостояние, выплеск всех сил, поднятых со дна — а в той глубине и глуши, которая находится в середине, есть лишь спокойствие и сокровенная суть.
Но штука в том, что в слишком маленьких вещах — короткой зиме или коротком лете, вытоптанном вдоль и поперек лесе, истории, где мало всего происходит, ночи, изожженной электрическим светом, когда полночь еще вечер — эта самая глубина и глушь теряется, ускользает из ощущений.

Не знаю, дело ли в том, что кульминацию вообще невозможно не заметить, или в том, что наша культура, та, внутри которой мы живем, не позволяет не заметить кульминации, но позволяет стирать, сводить на нет ту самую чащу, полночь, ту самую глубину вещи. Не то чтобы стремится ее уничтожить — нет, этого я не скажу — но позволяет не ожидать и не искать ее, в то время как кульминационный взрыв — то, что предполагается, то, чего ожидают как манифестации явления, что ли.
Но современные вещи — современное повествование, современный праздник, современное действо, современные представления о том или ином — стремятся к тому, чтобы соединить "самую суть" с кульминацией.
Не всегда получается.
И когда не получается, то яркий огонь Вечности отблесками играет во всем — от начала до самой глуби, от самой глуби до кульминации, от кульминации до конца.
gorgulenok: (горгуленок)
Когда я была маленькой, я услышала, не помню, от кого в первый раз, что в лесу есть опушка, а еще есть чаща. Опушку леса я, разумеется, могла себе представить — там реже растут деревья, и в просветы между ними видна луговина, там сплошь тропинки, и грибы уже все собрали до меня (этот предрассудок про отсутствие грибов на опушке меня, кстати, постоянно подводил и подводит), но зато там точно не заблудишься, потому что выход из леса виден.
А вот чаща меня страшно интриговала.

Я пыталась себе ее представить — вековые деревья такой высоты, что из-за них почти не видно неба, седые от мха стволы, широкие раскидистые лапы или кроны, звери, которые чувствуют себя здесь так же свободно, как я дома, сумрак, бурелом.
В самой чаще глухого леса стояла избушка, и в ней жила баба Яга.

Все, что я видела в настоящих лесах своего детства, не дотягивало до моего представления о чаще, хотя в них были и довольно старые деревья, и напластования мха, и буреломы.
Обычно во время похода в лес я рано или поздно выходила к болоту — места были такие, где в какую сторону ни иди, выйдешь либо к болоту, либо в цивилизацию — и старшие, которые были со мной, говорили: все, дальше увязнем на фиг, там совсем уже болото, пошли обратно.
Поэтому я предполагала, что чаща находится где-то за болотом.

Меня так завораживала не только чаща, но и вообще любая глубина, любое средоточие чего бы то ни было. В сказках именно там всегда мало того что происходит все самое интересное, там находятся причины всех событий, происходящих на перифериях: в самой чаще глухого леса, в самом сердце неприступных гор.

Потом, когда я выросла и начала что-то понимать о расстояниях, площадях и границах расположения, я осознала, что если я прошла лес весь целиком — наверное, его чащу я тоже прошла, если считать, что в нем вообще была чаща. И вообще, если я что-то обошла целиком — то в самом сердце я, вероятно, была тоже.
Но от этого ничего не изменилось.
Я по-прежнему считала, что я не дошла до чащи — потому что чаща такого леса, который можно пройти за полдня, просто невидима, вот и все. Она не здесь. Поэтому я в нее и не попала.
И та же фигня с "самым сердцем" чего угодно другого.

...И вот сейчас первый раз в жизни я ощутила себя в Самом Сердце Зимы.
Раньше почему-то самая долгая ночь проходила — а я не ощущала, что я в сердце зимы, так же как не ощущала в детстве, что я в чаще леса. Мне всегда казалось, что я видела только опушку, ну и немножко дальше нее. Ни морозы, ни снегопады, ни сумерки в три часа дня не давали мне ощущение, что вот она, глубина зимы, зимы как стихии, я внутри нее, в самом центре, и любое движение отсюда будет движением к выходу.
А вот сейчас я это чувствую.
Меня настигла Суть.

Теперь, пожалуй, можно и Новый год отметить.
gorgulenok: (горгуленок)
С тех пор, как ко мне в сказку провели интернет, я обнаружила, что о сказке, как и о личной жизни, невозможно писать в реальном времени. То боишься сглазить, то кого-нибудь обидеть, то еще что-нибудь.
А с другой стороны, сказка — не личная жизнь, сказку надо рассказывать.
Конечно, это можно делать по старинке постфактум, но возможность рассказывать прямо по ходу дела, из избушки бабы Яги, логова дракона или замка Синей Бороды — соблазняет. Вроде как зачем же в сказку провели интернет, если не за этим.

...Я пишу это, сидя в монастырской пристройке, у полукруглого широкого окошка с частым переплетом, за дверью в клетке бормочут и галдят птицы, по длинным коридорам с тяжелыми дверями и засовами бродят привидения.
Времена года окончательно перестали притворяться, что они сменяющие друг друга по законам природы периоды, а не миры, каждый со своими законами, становящиеся реальностью, когда им взбредет в голову — и в конце ноября уже больше месяца как зима, а я давно уже не смотрю на календарь.
В моем мире нет календаря, нет законов природы, а есть взаимозависимость символов: сделаешь одно — будет другое.

Друзья мои, персонажи рыцарских легенд, авантюрных романов, фантастического будущего и прочего — вы тоже замечали, как трудно рассказывать о своем настоящем в настоящем времени?
gorgulenok: (горгуленок)
В стране моего детства, где я больше почти не бываю, мама рассказывает, что сейчас вот так.

Фотка ночная архетипическая )
gorgulenok: (горгуленок)
Глядя на птиц, кружащих в утреннем небе, я как-то вдруг подумала, что, когда изображают дракона — на рисунках ли, в играх — чаще всего его полет изображают подобным птичьему: ровным, парящим, с широко раскинутыми крыльями.
В то время как вообще-то логичнее представить себе драконий полет похожим на полет летучей мыши — рваными рывками, с резкими движениями крыльев. Ведь строение крыльев дракона позаимствовано-то как раз у летучей мыши.
Но именно так его изображают, насколько я видела, достаточно редко.

Спору нет, мифологическое существо вправе летать как угодно — если уж на то пошло, с точки зрения физики оно вообще летать не должно. И спору нет, если нам надо изобразить всадника на драконе — то лучше, чтобы дракон летал ровно, потому что иначе всадник с него нафиг свалится.
Но зато, если дракон у нас будет летать как нетопырь, то выглядеть это будет куда страшнее. На самом деле и летучая мышь-то выглядит жутковато в этой своей рваной пляске в сумеречном небе — а представить себе дракона, крылатое огнедышащее чудовище над горами, над лесами или над городом с живыми людьми, в полете, целиком состоящем из резких рваных движений, из непредсказуемых нырков и подъемов.
Это ж нереальная жуть.

Но штука в том, что от современного дракона редко требуется наводить ужас на зрителя или читателя.
Дракон может символизировать мощь, мудрость, чуждый разум, может наоборот быть близким к человеку, как домашнее животное, как особо умная лошадь или собака — но вот пугать ему, как правило, не надо.
Потому, я бы сказала, что история про дракона перестала быть историей о драконоборчестве.
Особенно это видно по тем историям, где требуется сразить дракона. Сразить-то дракона требуется, а вот история всегда — не о драконоборчестве, она о чем-то еще.
gorgulenok: (горгуленок)
Подозреваю, что достаточно редкое, и из тех, которых по уму, наверное, следовало бы стесняться (я уже достаточно всех заинтриговала, правда?) — литературоведение мне в целом заведомо интереснее литературы. Интересен ли мне художественный текст, зависит от текста, а вот послесловие или предисловие к нему, даже тупое, даже написанное каким-нибудь злобствующим идиотом, мне будет любопытно в любом случае.

Ясен пень, что мне не без разницы, что собой это послесловие представляет. Лотман останется Лотманом, а дурак, пишущий о классовой борьбе у Дюма или убогом упадническом мировоззрении Эдгара По — дураком с классовой борьбой и упадническим мировоззрением. Но даже послесловие дурака с классовой борьбой везде где попало и упадническим мировоззрением я буду читать все равно — в том числе и в тех случаях, когда произведение, к которому это послесловие написано, я не дочитаю, потому что ну вот не тянет, не понравилось, не мое.

Естественно, с этим подходом — а у меня он был с тех самых пор, как я читать научилась — я в детстве наловила себе в голову до фига штампов самого дурного пошиба из тех самых советских послесловий, критических статей, учебников литературы и хрестоматий, от которых потом долго избавлялась. Потому что, положим, оценок, даваемых в этих учебниках, хрестоматиях и статьях, я не разделяла, плюсы и минусы меняла местами, но того, что зачастую чушь сам ракурс, с которого все рассматривается (то есть, словами Сириуса Блэка, мир не делится на хороших людей и Пожирателей Смерти), я понять еще не могла.

В юности я этой своей страсти к послесловиям и трактовкам стеснялась, как можно стесняться того, что слушаешь какую-нибудь попсовую группу или читаешь любовные романы (кстати, и любовных романов я в своей жизни какое-то количество тоже прочитала). Мне казалось, что интерес к литературоведению, даже высокого уровня, говорит о несамостоятельности моего мышления, о том, что мне нужна чужая точка зрения, чтобы иметь свою собственную, что непосредственно я воспринимать литературу не умею.

Сейчас я думаю, что дело не в этом. Дело в том, что я не вижу особенной разницы между жизнью и литературой, и себя воспринимаю как книжного персонажа. Таким образом, любой литературоведческий текст для меня становится своего рода учебником по естествознанию, трактатом о том, как устроен мир — моя книжная действительность. Он, конечно, может быть чепухой — но ведь пока не прочтешь, не узнаешь.

Я, конечно, легко могу представить себе человека, не интересующегося тем, как устроен мир — и, соответственно, книжного персонажа, не интересующегося литературоведением. Ни крестьянину, ни рыцарю не нужно знать ничего о мироустройстве — это нужно только алхимику и филиду.
А еще бывают те, кто все, что им нужно понимать о мире, понимают интуитивно, и им не нужны ни трактаты, ни учебники, ни энциклопедии. А еще бывают просто достаточно хорошо образованные люди, которым хватило, и теперь они уже заняты другим, и лишнее чтение все на ту же тему им лишнее. Словом, много чего бывает.
gorgulenok: (горгуленок)
День-призрак, являющийся раз в четыре года и исчезающий до следующего своего явления неизвестно куда.
Щель в посчитанном людьми, иллюзорно прирученном времени — щель в самое преддверье первозданного хаоса, туда, где время неделимо и нелинейно.

День, когда можно было бы спрятаться — от людских обычаев, от рока, от человеческой своей судьбы — если умеешь, да только кто ж умеет.
День, в который с самого детства весь день, с утра и до полуночи, я ощущаю чей-то пристальный, недобрый, внимательный взгляд — взгляд кого-то, кто хорошо знает, что в этом разрыве календаря, в этот лишний, особый день можно ускользнуть, и на всякий случай не хочет недооценивать человеческую способность это сделать.

Под это дело взялась перечитывать Грейвса — "Мифы древней Греции", "Белую богиню" — а то еще четыре года не будет такого повода.

Когда кратковременность царского правления превратилась в помеху, было решено продлить тринадцатимесячный год и перейти к счету по "великим годам", состоящим из ста лунных месяцев, что давало почти точное совпадение солнечного и лунного календарей. Но поскольку поля и хлеба требовали оплодотворения, царь соглашался ежегодно переживать фиктивную смерть, передавая на один день — интеркалярий, находящийся как бы вне священного звездного года — всю власть своему заместителю — мальчику-царю, или интеррексу, который умирал на закате этого дня, а кровь его использовалась в церемонии окропления.
Р. Грейвс, "Мифы древней Греции"

Я поглядел на расщелину.
— А что происходит с проигравшим?
— Он уходит к Матери, — говорит. — А при осеннем посеве его плоть выносится в поле, запахивается в борозду и превращается в зерно. Счастлив мужчина, который во цвете юности завоевал богатство и славу и чья нить оборвется раньше, чем горькая старость может напасть на него.

М. Рено, "Тезей"
gorgulenok: (горгуленок)
— Знаю, — молвила Медб, — что одолела нынче немощь Конхобара в Эмайн. Побывали там мои гонцы и нечего нам страшиться уладов. Ответь не тая, о Фейдельм, Фейдельм-ведунья, что видишь ты, глядя на войско?
— Красное вижу на всех, алое вижу.

— Овладела немощь Кускрайдом Менд Маха, сыном Конхобара, на Инне Кускрайд. Побывали там мои гонцы и нечего нам страшиться уладов. Ответь не тая, о Фейдельм, Фейдельм-ведунья, что видишь ты, глядя на войско?
— Красное вижу на всех, алое вижу.

— Немощью охвачен Эоган, сын Дуртахта в Рат Айртир. Побывали там мои гонцы и нечего нам страшиться уладов. Ответь же не тая, о Фейдельм, Фейдельм-ведунья, что видишь ты, глядя на войско?
— Красное вижу на всех, алое вижу.


Да, я впала в детство и читаю "Похищение быка из Куальнге".
О Кухулин.
Было же время, когда он меня раздражал, с ума сойти.

От вязи слов, от певучего их колдовства я впадаю в состояние, близкое к трансовому — без дней и часов, где время измеряется эпохами и кажется, его можно потрогать — алое от крови, золотое от солнца, лазурное от неба, серое от камней, возложенных над мертвыми кайрном, желтовато-ломкое от бумажных страниц.
Я выхожу из дома — и вокруг меня март, непомерно ранняя весна, зеленая мартовская трава и набухшие почки на деревьях.
Я возвращаюсь — чтобы читать о ребенке, побеждавшем взрослых мужчин, о том, как в семь лет он принял оружие от своего короля, чтобы не прожить долгой жизни и чтобы оставить долгую память — сам отлично понимая, какой выбор делает.
Я снова выглядываю за окно, в щедрое ясное тепло, в конец марта, теплом превосходящий иной апрель, как семилетний Кухулин иного взрослого воина — и думаю о том, как странно, когда весь мир вдруг начинает рассказывать одну и ту же историю.

Я почти отвыкла от этой речи, от ее текучего ритма, от простоты трагедии, от вещей, названных своими именами — любовь, храбрость, верность, смерть, рок.
Я возвращаюсь в сагу, как возвращаются домой.
gorgulenok: (горгуленок)
... страшилка с уклоном в абсурд, где были мальчик и девочка, и девочка говорила мальчику, что если человеку кажется, будто он перестал бояться монстров из темноты — на самом деле это означает, что монстры из темноты его уже съели. И теперь он один из них, и потому-то он больше их и не боится — смысл?

... В детских нравоучительных историях времен моего детства, как правило, девочка была воплощением всего правильного, а мальчик — хулиганом и растяпой, который потом под влиянием девочки раскаивался. Шут его знает, то ли это авторы так видели реальность — девочки-школьницы действительно обычно доставляют меньше хлопот, чем мальчики, а не доставлять хлопот для многих воспитателей и есть идеальное поведение ребенка — то ли это осколки представлений XIX века о типа скотской природе мужчин и женской врожденной добродетельности. Но так или иначе, видимо, оно отложилось — когда мне снятся дети-приключенцы, то лучше всех в ситуации ориентируется девочка и говорит, кому что делать, именно она. А может, это на самом деле у меня в голове отголоски матриархально-мифологических заморочек, женщина-пророчица, женщина-голос-богини и все такое.

Так вот, проснулась я и думаю: ну вот я именно что перестала бояться монстров из темноты, в детстве боялась, а выросла и перестала.
Интересно, девочка из сна намекает, что они меня съели и я стала одной из них?
gorgulenok: (горгуленок)
Глюки ЖЖ похожи на прохождение атмосферного фронта — вот сперва дольше обычного грузится страница, вот затем уже открывается не с первого раза, но открывается, вот глючат страница новой записи и коменты у друзей, и вот уже наконец ЖЖ не открывается вовсе.
... хмурое небо, посвежевший воздух, редкие первые капли и наконец дождь стеной.
Где-то еще едва-едва каплет, где-то ливень, где-то последние капли и среди расступающихся посветлевших облаков в небе — радуга. У кого-то из юзеров еще все в порядке, у кого-то глючат комментарии, кто-то уже не может зайти в ЖЖ вообще. У кого-то еще вообще не открывается ЖЖ, а у кого-то уже вполне нормально.

Скайп самообновился и перестал работать. Удалила, поставила старую версию, запретила обновляться — посмотрим, что будет.

Мир причудливо и странно слоится на грубый реальный интернет и призрачную изысканно-причудливую материальную жизнь.
Живу по ночам.
Просыпаюсь в сумерках, с горящим ночником у постели и сгущающейся синевой за окном. Мой дом избушка, за стенами которой — темный лес, глухой и волшебный, в нем черным-черны ветви деревьев, в нем иногда издали светятся желтые огоньки — то ли окошки какой-то другой избушки, то ли оборотни собрались на дикие свои игры с плясками возле огня, то ли клад, то ли что-то еще. Завтракаю в ночи, кофе и яичница, чай и шоколадка, молоко и пельмени — а оттуда, из леса, иногда еле слышно доносится то чье-то завывание, то хохот — призрачные звуки, которые могут быть чем угодно.
И встреченные в лесу могут быть кем угодно.
Когда я выхожу из дома, из леса появляется город — но на самом деле это тоже всего лишь обличье леса. Лес порождает образы и смыслы — оборотень может быть волком, а может трамваем. Корни и стволы прорастают сквозь асфальт и стены, и выходя на широкую улицу, нужно быть внимательным, потому что перед тобой на самом деле может быть поляна — а может болото.
Звери и чудища обращаются людьми, чтобы зайти в супермаркет за продуктами. Наверное, существует магазинное перемирие, как водное перемирие у Киплинга — в магазинах никто ни на кого не охотится, здесь все покупают что им нужно купить и уходят, и охота и колдовство — все это в других местах.

Выпал снег.
Готический роман во дворах старых домов уступил место сказке.
Тени снегопада скользят по белому покрову земли. Я вообще в последнее время чаще стала разглядывать мир через тени вещей, а не через сами вещи — это изнанка сущего, оборотная сторона материи. Тени опавшей листвы на земле, тени падающего снега, тени ветвей, тени облаков. Тени птиц — вырвавшиеся из них на волю чудовища, обычно от всех скрываемые в пернатых телах. Тень каждого дерева — мир в себе и каждого дома — тоже мир.

Снег, словно мошкара, слетается к белоглазому фонарю.
gorgulenok: (горгуленок)
Смыслы переходят из одной эпохи в другую, из одного — ушедшего — мира в другой; надо только это чувствовать.

Байкер на мотоцикле, в шлеме и защите, внезапно очень похож на рыцаря на лошади и в доспехах.
(А вот автомобилист за рулем — нет. И я ничего не могу с этим поделать — в моем восприятии это так.)

По весне, словно Дикий Охотник по осени, в наши края возвращается Призрак Полоумного Байкера. Он является ночами на дорогах — весь в переливах разноцветных огней, заметный издали, проносящийся в громе музыки, заглушающем рев двигателя. Встретить его можно только после захода солнца, и исчезает он с первыми лучами рассвета — никому никогда не случалось видеть его при свете дня.
Не помню я и чтоб встречала его ближе к осени, в июле, августе или сентябре. Это весенний призрак. Призрак времени костров и венков, Белтайна и Купалы, пахоты и великой жертвы.
gorgulenok: (горгуленок)
На самом деле, лорд Марк — это практически такая хтонь на выгуле.
(Естественно, я сейчас говорю о символическом, а не о буквальном сюжетном смысле — это само собой разумеется, но я на всякий случай, ага?)

Дальше про мифологические корни образа )
gorgulenok: (горгуленок)
У меня, разумеется, у кого ж еще.
Пока писала предыдущий пост, в голове начала крутиться навязчивая ассоциация убийцы Негритянского острова с Полифемом, убивавшим спутников Одиссея одного за другим.

И я не сразу подумала о том, что вообще-то есть существенная разница, которая сводит на нет всю аналогию — Одиссей и его спутники отлично знали, что убивает их Полифем. Он, блин, ни от кого не скрывался и не делал вид, что он не то, чем кажется.

В остальном — да, конечно: и жуткое томительное ожидание, кто следующий, и непредсказуемость, и замкнутое пространство. Более того, преступник в "Десяти негритятах", как и Полифем, воспринимает людей не как равных себе, а как низших существ, как животных. Для Полифема люди — пища в самом практическом, телесном смысле, а для убийцы с Негритянского острова — пища для его мании, для его безумия, требующего жертв.

Но эти аналогии, пожалуй, могут возникнуть только потому, что Полифем с определенной точки зрения — персонификация смерти. Все совпадения не намеренны и не случайны, потому что они — закономерны.

А еще я подумала, что "Одиссея" на самом деле та еще цепочка триллеров.
gorgulenok: (горгуленок)
А по ночам на иве, что под окном, вырастают серебряные яблочки.
А с восходом пропадают, будто и не было.

А с балкона до ветки не дотянуться и с ивы серебряных яблок не сорвать. Поэтому я их не пробовала и не знаю, вкусные ли они, и что от них бывает с тем, кто их ел — вечная ли юность, вечная ли радость...

Когда я была маленькой, я знала, что в огромном полудиком сквере под холмистым склоном — с него зимой дети катались на санках, да и сейчас катаются — жила ведьма. Днем она спала под холмом, а по ночам выбиралась оттуда на охоту, ну и вообще гулять. Полагаю, что она была людоедкой, как ведьма из пряничного домика из сказки братьев Гримм — но вообще я не вникала. Мне было очень интересно с ней познакомиться, но вся беда была в том, что днем она спала, а по ночам, когда она вылезала из-под своего холма, спала уже я.
Есть что-то очень глубокое, очень первоначальное, абсолютно невыразимое в том, чтобы все время быть совсем рядом — и не иметь возможности коснуться.
Чем-то напоминает попытки дотронуться до собственного отражения или перегнать собственную тень.
gorgulenok: (горгуленок)
Я вообще, как более-менее нормальный средневековый человек, к техническому прогрессу отношусь с любопытством, но без пиетета, во всяком случае, картину мира он мне изменить не в состоянии. Мир Божий велик и разнообразен, есть в нем и единороги, и псоглавцы, и мобильники, и интернет. (Не так давно меня убедили, что Интернет — имя собственное и должно писаться с заглавной буквы, и я даже согласилась с логикой, но все равно пишу со строчной; но надо сказать, я в принципе иногда считаю нормальным писать со строчной буквы имена собственные, свое например периодически.)

Но два раза в жизни я ощущала технические возможности как чудо, как что-то, чего не могло произойти — но происходит.
Первый раз — когда на даче говорила по мобильнику с человеком, никогда на моей даче не бывавшим. Я рассказывала, что пытаюсь нарвать слив, а они висят слишком высоко, и прикидывала, залезть на забор или не стоит.

Моя дача — это мир совершенно отдельный. Я не знаю, в какой момент электричка, на которой я туда еду, проходит сквозь портал, но она определенно это делает. Когда-то, в детстве, у меня было два мира, не пересекавшихся между собой — будничный городской и сказочный дачный. С городским со временем стало сложнее, а дачный в какой-то момент свернулся, законсервировался, и уже ничего нового в нем возникнуть не может, но все прежнее, детское и подростковое, можно найти и вызвать к жизни по знакам, хранящимся в условленных местах. Иногда они огромны, как ночное небо с созвездиями, как наполовину наклонившаяся сосна, как заросли цветущего алого шиповника или потемневший шифер острой двускатной крыши, иногда малы, как одна определенная трещина или след от сучка на деревянной двери или потолке.
И то, что из этого мира можно позвонить в другой, и рассказать никогда не бывавшему там человеку о том, что сейчас видишь и делаешь — это ощущается почти как нарушение каких-то вселенских законов. Веселый бунт, от дерзости которого захватывает дух — бунт против великой мировой непреложности.

И второй раз — когда я открываю френдленту и читаю в ней, что люди поделывают вот прямо сейчас на игре, на полигоне.
Игра — это тоже другой мир. Одно дело, вернувшись с игры, написать отчет о том, как там было, или рассказать народу на кухне или на Эгле — это воспоминания о былом приключении. И совсем другое — голос, доносящийся оттуда.

... Ага, нас кажется сейчас штурмовать пришли, вон идут...
... Все нормально, пока держимся, как ни странно. Думаю, что завтра все-таки вынесут...
... Блин, но как я драпал!..
... Ну чего, сижу учусь...
... Жара несусветная, и осы достали как не знаю кто...
(Это не реальные цитаты, это моя импровизация, но реальные цитаты к этому очень близки.)

Это связь, которой не может случиться — связь разных пространств с разными реалиями и разными законами, связь миров, которые почти что отрицают друг друга.
И она вот просто берет и происходит. Теперь. Сейчас. Ну, в смысле, вчера-позавчера.
gorgulenok: (Default)
Бывают вечера, когда всё какое-то тревожное, молчаливое, живое и жаждущее - и чудовища-дома, которые медленно двигаются, когда на них не смотришь, и корявые многорукие деревья, и - особенно - хтонические великаны, которые держат ЛЭП, слепые гиганты, вереницей застывшие среди дикого пространства деревьев, кустов и топкой грязи. Кажется, они даже не очень замечают людей, которые совсем недалеко от них живут (и у которых, если на то пошло, именно благодаря им есть электричество, как огонь у людей появился благодаря титану, существу древнее древних богов).
Не замечают... если только не едят. А у меня нет полной уверенности, что не едят. Как посмотришь на них иной ночью, так вот уверенности и не становится.

Это страшная сказка, в которой, с одной стороны, захватывающе интересно и прекрасно, а с другой - не слишком-то уютно и под одно настроение можно пойти поискать себе приключений, а под другое - сбежать на фиг домой, где тёплый рыжий свет, чай и не дикие жуткие великаны, а родные куклы, тролли, лягушата и фарфоровые слоники.
Это вот всё было вчера. А сегодня я внезапно сообразила - вчера же пятница приходилась на тринадцатое.
Было бы чему удивляться, вот честное слово.
gorgulenok: (Default)
... так это сгорбленных высохших косматых старушек с огромными тележками. Что на этой тележке - Бог весть, прикрыты они обычно какой-нибудь рогожкой, клеёнкой или не знаю чем. Я обхожу таких старушек очень осторожно - мало ли, что она может счесть за оскорбление, ещё превратит в кого-нибудь, да и если просто доброго пути вслед пожелает, мало не покажется. Я постоянно пытаюсь представить себе, как она, такая старушка, живёт где-нибудь в многоэтажном доме в современной квартире - и не могу, воображения не хватает. Такой старушке полагается избушка в глухом лесу, ограда с черепами на кольях или хотя бы белки в услужении.

Встретила вот такую сегодня, когда шла дворами насквозь к рынку - прошла мимо неё очень аккуратненько, всё время ожидая, что она вот-вот окликнет меня: "Девонька, а девонька, помоги мне, устала я мертвецов с земли собирать и в иное царство перевозить на себе, повези их за меня немножечко..." И вот что я ей тогда на это скажу? Не умею, бабушка, силёнок не хватит?

А ещё я всё собираюсь сочинить что-нибудь про бомжа, который регулярно стреляет сигареты у главного героя и потом либо открывает ему какую-то тайну, либо что-то подобное - может быть, становится волшебным помощником, может быть, проводит куда-то. Вообще, стоит задуматься над тем, что бомж может оказаться на самом деле кем угодно - как нищий в средневековом городе - и к ним начинаешь как-то совсем иначе относиться. Лучше или хуже - не знаю - но сильно иначе.
gorgulenok: (Default)
Каждый год, сколько живу на свете, каждый мой день рождения у меня обязательно болит голова. Иногда, хотя и редко, очень сильно, до тошноты и провалов сознания, чаще - вполне терпимо, тупо давит внутри черепа надо лбом, но болит обязательно, а ночью во сне всегда проходит.

В детстве-отрочестве голова у меня болела так часто, что я не обращала на неё в день рождения специального внимания. Потом - объясняла себе это суетой и усталостью. Но вот вчера, например, мне совершенно не с чего было устать, я ничего особенного не делала и день рождения специально не отмечала, вечер был домашним и тихим, и тем не менее головная боль объявилась по расписанию. И так каждый год, в том числе и когда я не праздную и ничем особым себя не утруждаю.

Если бы мне кто-нибудь дал такую коллизию в качестве завязки истории - у героини каждый год в день рождения болит голова - и я должна была бы написать об этом дальше, я бы объяснила это так: нечто каждую годовщину её появления на свет пытается напомнить героине о себе, прорваться в сознание, но на памяти стоит блок - магический или иной, в зависимости от того, что у нас за мир - и потому вместо воспоминаний приходит только головная боль.

Вообще у каждого человека - при желании, конечно - за жизнь наскребается вот таких мелочей на личную мифологию.

Profile

gorgulenok: (Default)
gorgulenok

June 2017

S M T W T F S
     123
456 78 910
11121314151617
18192021222324
252627282930 

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 25th, 2017 08:44 pm
Powered by Dreamwidth Studios