gorgulenok: (Default)
Никогда я не чувствую так остро наш культурный разрыв с прошлым — русским прошлым, я имею в виду, не общеевропейским — как глядя на иконы.

Я смотрю на эти лики, каноничные позы, размещение фигур — и понимаю: почти ничто в современном мне мире не унаследовано из этой эстетики. Она была жизнеспособна, она могла развиваться — Андрей Рублев свидетель тому — но мы утратили с ней связь. Напрочь. Еще веке так в восемнадцатом, если не раньше.

Когда я говорю "мы", я, разумеется, не имею в виду абсолютно каждого человека. Есть те, чьим чувствам много говорит старинная иконопись, я знаю таких людей — но в культуре, в нашей культуре в целом нет преемственности, мы не сохранили ее.
Мы можем ею восхищаться, но культурной преемственности — нет.
Большинство людей при всем желании даже примитивно, огрубленно и местами вульгарно (как в случае с западноевропейским средневековьем) не сможет представить себе, о чем думал тот, кто писал икону в пятнадцатом веке, и тот, для кого он писал ее.

Есть что-то глубоко противоестественное в этом отказе от собственного законного наследства, в этой неспособности им владеть.
И не поправишь, и уже ничего не изменишь.

Меня занесло в музей имени Рублева, он же бывший Спасо-Андроников монастырь.
Я не была там раньше, все хотела, но не добиралась — и четыреста рублей за вход довольно дорого для музея, и, кроме того, в свое время там был лагерь, где содержались жертвы ВЧК и происходили расстрелы, и я в таких местах не могу переключиться и не думать об этом. Я понимаю, что мы все время так и так ходим по костям, но там эти кости... скажем так, как-то уж слишком близко.

Но там одно из лучших собраний иконописи, какие в Москве есть, а в Ночь В Музее он был бесплатным.
Поэтому я решила, что вот он, повод.

Если коротко о конкретном: там есть где полазить — узкие крутые лестницы, сводчатые проходы, странная смещенная перспектива в окнах, все как я люблю. Там множество икон — говорят, что самая ранняя датируется первой половиной XIII века, но ее я не нашла. В основном XV и XVI век, есть более поздние. Есть образцы храмовой скульптуры — это вообще довольно необычная вещь, я ручаюсь, что многие и не в курсе, что в русской православной традиции такое существовало. Рядом с иконами рублевской школы они производят странное, немножко примитивное впечатление — как будто кукол выставили — но тем не менее как явление это интересно. Есть фрески — фрагменты росписи, снятые со стен разрушенных храмов. Есть старинные книги, рукописные и старопечатные. Есть современные реконструкции рабочего места монаха-переписчика, есть пошаговое описание того, как пишется икона, с иллюстрацией каждого этапа.

Багряно-золотое пространство светлого огня, канонично-плавных жестов, обратной перспективы — как я хотела бы, чтобы оно было понятно мне и близко. Как бы я хотела узнавать этот мир в мире современном, как узнаю ренессансные косы в прическах персонажиц компьютерных игр и готический S-образный силуэт в уличной моде.

Я вспоминаю все то, что говорили об иконописи в моем детстве-отрочестве.
...в иконе нет объема...
...я смотрела, как колышутся блики на складках ткани, будто от не замеченного мной, оставшегося за периферией зрения движения руки. На глубоких складках, меняющих положение, стоит на секунду перевести взгляд.
Нет объема.
Нет объема.

В иконописи XVIII века появляется прямая перспектива — и видно, до чего это зря. Я имею в виду, с чисто художественной точки зрения. Но тогда европейский мир вообще носился с прямой перспективой как с писаной торбой.

Фигуры, похожие на травяной стебель, с ломкостью жестов, струящиеся покровы, продолговатые мягкие лица, огромные глаза — за всей этой стилистикой чувствуется мировоззрение... но ничто не подсказывает современному человеку, не имеющему специального образования на эту тему — какое именно.

Люди, которых давно не стало.
Цвет и линии их любви и их нелюбви, их горя и их утешения, их страха и их надежды.
gorgulenok: (горгуленок)
Читаю "Вулфхолл".
Читаю по-русски, не в оригинале.

"...Мор — светило из иной сферы — при встречах удостаивает его лишь кивком, и каждый раз он чувствует искушение спросить: с вами что-то не так? Или что-то не так со мной? Почему все, что вам известно, и все, что вы узнаете, подкрепляет ваши прежние убеждения? Вот в моем случае то, с чем ярое, во что вроде бы верил, мало-помалу рушится — то тут, то там. С каждым месяцем мои представления об этом мире делаются все хлипче; и о мире ином — тоже".

С вами обоими все так, мастер Кромвель, милорд. Просто это разница между человеком, который знал, почему считает то, что считает, и человеком, который этого не знал. Когда человек знает, о чем его убеждения, почему они именно такие — он реже сталкивается с тем, что действительно способно их разрушить, а не уточнить и не подкрепить. Он знает ответы на вопросы, приводящие в смятение профана; его взгляды — система, сформировавшая и формирующая его душу и его разум.

Разумеется, и такой человек может менять свои убеждения; но это бывает совсем иначе и очень редко.
В том же, во что веришь случайно, не зная оснований своей веры, естественно менять взгляды, столкнувшись с тем, что им противоречит.
Вы не знали причин, почему вы католик, мастер Кромвель, когда исповедовали догматы католицизма. Но милорд канцлер читал Писание и без Лютера; Лютер не сказал ему ничего нового.

Правда, еще часто случается, что человек не знает, почему он в чем-то убежден, но смертельно боится потерять эти убеждения. Они дают ему твердую землю под ногами; веру в свою правоту и в то, что он хороший, возможность быть вместе с теми, с кем он привык быть. И тогда этот человек будет отмахиваться от всего, что им противоречит; он не будет слушать, он постарается не слышать, не понять, понять превратно — лишь бы не оказаться переубежденным.

И происходит странное: люди с твердыми убеждениями, рожденными знанием и ценностями, начинают опасаться, не держатся ли они за эти убеждения только потому что боятся их сменить. Потому что во многом между убежденным человеком и тем, кто боится потерять опору, действительно есть сходство. И у того и у другого есть люди, с которыми свела их близость взглядов, есть образ жизни, связанный с этими взглядами, привычки, любви и нелюбви. Сам язык, которым человек говорит, происходит от этих взглядов. Все это страшно потерять, и человек мыслящий не может не отдавать себе отчета в этом страхе.
А зная в себе этот страх, не может быть до конца уверенным, что не страх движет им, когда он полагает чушью аргументы своего противника.
Но все-таки твердость в убеждениях существует на самом деле.

Два с половиной столетия, мастер Кромвель, между вами и теорией общественного договора; и поэтому если я скажу, что в ваше время пересматривался общественный договор, вы не поймете меня. Но вы, должно быть, видите сами, что у вас на глазах меняется мир людской, и то, что было невозможным при ваших дедах, становится возможным, а то, что было похвальным, начинает осуждаться — взять хотя бы Бекета, святого Фому Кентерберийского, и общепринятое отношение к нему.

Я совсем не представляю вас, мастер Кромвель, не персонажем "Вулфхолла", а тем человеком, которым вы были в вашем XVI веке. Но и в романе вы плохо понятны мне. Будто стекло стоит, и все ваши чувства и мысли — за ним: вроде показаны, вроде вижу, а ощутить не могу.

Но книга цепляет, затягивает, хотя чем — не могу сказать точно. Не происходит ничего, чего я бы уже не знала заранее — из истории. Может быть, как раз сочетанием современного языка и этой предопределенности всех событий.
Мы знаем, что король разведется с Екатериной Арагонской. Мы знаем, что он женится на Анне Болейн. Мы знаем, что для этого он порвет с Римско-Католической Церковью и станет основателем Англиканской. Мы знаем, какая судьба ждет и Уолси, и Мора, и — позже — Кромвеля. Вот они в тексте живые, что-то говорят, радуются и печалятся, смеются и плачут — а ты знаешь, что с каждым из них будет дальше.

Ну и да — перевод офигенный.
Может быть, конечно, не стоит так говорить, когда не видела оригинала. Но язык потрясающий, да даже по процитированному отрывку понятно, наверное.
gorgulenok: (горгуленок)
А пока писала вопросы для тех, кто отметился во флешмобе — представила себе, как этот флешмоб выглядел бы в XII-XIII вв. в Западной Европе, если бы тогда могла существовать такая развлекуха.

Вы принимаете универсальные понятия? Почему?
Если бы вы могли задать один вопрос Аристотелю — о чем бы вы его спросили?
С кем из отцов богословия вы бы хотели встретиться и поспорить?
Как вы считаете, для большинства стремящихся к бедности это — способ подражать Христу или оправдать свою безответственность?
На кого из святых вы бы хотели быть похожим больше всего?
Как по-вашему, к какому греху, если выразить его одним словом, мир сейчас склонен более всего?

Когда ты будешь решать, за кого отдать замуж дочь, какие качества вероятного зятя для тебя будут важнее всего?
Ты хотел бы когда-нибудь сходить в далекое паломничество?
Какому святому (или святой) ты молишься чаще всего? Почему именно ему?
Тебе случалось когда-нибудь увидеть домового?
Как ты относишься к евреям?
Новые храмы — вот эти, с высокими парящими башнями и с разными чудищами — красивее старых или нет?

Если бы вы были Изольдой — вы бы поступили так же, как и она, или как-то иначе?
Какими качествами, на ваш взгляд, должен обладать рыцарь, чтобы быть достойным внимания своей дамы?
Если, да не допустит этого Господь, вы овдовеете — вы выйдете второй раз замуж, уйдете в монастырь, что-то еще? Если предположить, что это будет зависеть от вас.

Как по-вашему, новый крестовый поход сейчас — блажь или насущная необходимость? Вы бы сами приняли крест, если что?
Чем из своих ратных дел вы гордитесь?
gorgulenok: (горгуленок)
Февраль — любого года — тот месяц, когда то и дело мне слышится далекий едва различимый вой.
Воют собаки, воют снежные духи, воет вьюга, воет что-то, чему нет названия. За окном, за стенами, когда я сижу дома, за бетонными заборами и арками, ведущими во дворы — когда иду по улице. За кромкой видимого мира.
Воет одичалая уставшая зима.

Леденцовый свет окон, фонари, снег — и вой.
Будто весь современный город — видимость, декорация, а под этой декорацией — неушедшее вечное средневековье с его безбрежными лесами и крохотными поселениями, с его людоедами-волками и людским страхом перед ними.
gorgulenok: (горгуленок)
В филиале Исторической библиотеки — выставка, посвященная Фронде.
Оказывается, в России по библиотекам до фига мазаринад — я понятия об этом не имела. Хоть работу по истории политической сатиры пиши.

В двух словах, если вдруг кто не представляет себе, что такое мазаринады: в 40-х годах XVII века во Франции по малолетству Людовика XIV регентшей была Анна Австрийская, при ней первым министром стал кардинал Мазарини, который довольно быстро всех достал — и началось возмущение, к которому прилепилось название "Фронда" (рогатка, праща). Чем оно в частности было характерно — большим количеством памфлетов и печатной полемики. (А еще — большой ролью женщин в политических событиях, причем на разных сторонах противостояния: это и регентша Анна Австрийская, и "великая мадемуазель" де Монпансье, и Анн-Женевьев де Лонгвиль. Между прочим, в современной России женщин среди заметных политических фигур, как бы так сказать... намного меньше.)
В 1651 году Скаррон написал памфлет против Мазарини под названием "Мазаринада" (La mazarinade). С его легкой руки всю политическую сатиру Фронды и стали называть мазаринадами.

Причем современники, по ходу, уже хорошо понимали, что все эти полемики, все это остроумие момента, блеск сарказма — все это ценность. Потому что иначе бы их столько не сохранилось.
А их переплетали в тома — исходно-то это брошюрки, довольно тонкие — и держали потом в личных библиотеках.

Но в филиале Исторички есть и тома, где переплетено множество мазаринад, и отдельные брошюрки, какими они были в годы тех самых событий.
Я послушала лекцию про них — на самом деле, узнала кое-что для себя новое, при том что лекция вообще-то была рассчитана на то, что слушатели об этой эпохе не знают ничего.
(Вообще, что такое этот самый филиал Исторички — это бывшая библиотека, где я работала много-много лет назад, а сейчас Центр социально-политической истории. Очень странные ощущения, когда приходишь в место, где с одной стороны все совершенно другое, а с другой — из-под этого нового виден прежний облик, тот, который иногда до сих пор внезапно снится.)

Так странно... Когда я была мелкая и сходила с ума по "Трем мушкетерам", всей этой трилогии — я по капелькам, по крошечкам выскребала инфу про всю эту политику XVII века из примечаний к Дюма. Для меня-ребенка это был другой мир, лучший, настоящий — ну, как для многих тогдашних детей. И я понятия не имела, что документы из той эпохи лежат всего в нескольких километрах от моего дома. И никто из нас их не видит и не может посмотреть, хотя они совсем рядом.

И вот забавно — хотя с тех пор я прочитала какое-то количество мемуаристики того времени, все равно вещи оттуда воспринимаются немножко как сказка. Я только видя мазаринады вживую поняла, что на самом деле не совсем верила, что все это правда когда-то было. Мемуары Гонди, максимы Ларошфуко — ну мало ли кто все это написал?
Ничего подобного у меня нет с вещами из других эпох. Не знаю почему.
Все стало историей, и только то, о чем было у Дюма, осталось сказкой несмотря ни на что.

Толстая, даже на вид тяжелая бумага, похожая на ткань, шрифт со множеством завитушек (антиква, антиква, не готический шрифт, просто тогдашняя антиква), характерно скупые картинки — книгопечатание XVII века со всеми его узнаваемыми чертами.
Всего этого касались люди, умершие за триста лет до моего рождения, в совсем другой стране — в другом мире. Бумажных страниц, темных рельефных переплетов. Чудеса.
gorgulenok: (мисс Марпл)
В свое время, когда я была подростком и чуть попозже, бабушка, а позже и мама часто читали биографии и мемуары, а я этого не понимала от слова совсем. Мне казалось — зачем знать о писателе что-то кроме книжки, которую он написал.
А вот теперь, совсем недавно, я начала их понимать.

Пришли, видно, мои годы, накопилось достаточно жизненного опыта, чтобы делать свои выводы и чтобы читать между строк мемуаров и писем, чтобы сопоставлять биографии одного и того же человека, написанные разными авторами. Мне стали любопытны связи между тем, что происходило в жизни писателя реально, и тем, что он писал. Мелкие подробности, детали отношений, эпизоды, благодаря которым этому человеку стало интересно именно то, что стало, почему он говорил о том, о чем говорил, почему говорил об этом именно так.
Это мои личные выводы, они как-то питают меня саму, достраивают мне картину мира, что ли.
Одна из тех вещей, до которых я доросла, хотя, может быть, предпочла бы и не дорастать.
Старею, короче.

Мне только безумно жалко, что всего вот этого — мелких подробностей личной истории, эпизодов, отношений, реакций — я никогда не узнаю о тех, о ком мне интереснее всего: об авторах "Песни о Роланде" и "Нимской телеги", "Похищения быка из Куальнге" и "Разрушения дома Да Дерга", "Песни о моем Сиде" и романсеро об инфантах Лара.
Я знаю, что сведений о себе они не оставили специально, что так и было задумано, но все равно жалко.
У них ведь был совершенно иной творческий метод, чем у авторов последних двух веков, они совершенно иначе воспринимали свою работу и самих себя — и может быть, нам было бы полезно очень многое позаимствовать в их подходе к себе и творчеству, чисто психологических вещей, кучу приемов внутренней дисциплины, а мы и знать об этом ничего не знаем.
У них, наверное, и жизнь у самих была интересной, но мы опять-таки в большинстве случаев о ней или ничего не знаем, или знаем крайне мало.

Иногда у меня появляются догадки или ощущения, которые никак не проверить.
Например:

"Потом увидел Кухулин двух воинов, так тесно сошедшихся в схватке, что было их не оторвать друг от друга.
— Позор тебе, о Кухулин, если не разнимешь ты этих воинов, — сказал певец.
Тогда бросился на них Кухулин и ударил каждого кулаком по голове с такой силой, что мозг вытек у них наружу через уши и ноздри.
— Воистину, ты разнял их, — сказал певец, — и уж не причинят они теперь зла друг другу.
— Не уняться бы им, если бы не твоя просьба, — ответил Кухулин.
— Дай мне твое копье, о Кухулин, — попросил тогда певец.
— Клянусь тем, чем клянется мой народ, — ответил Кухулин, — не больше тебе нужды в нем, чем мне. Нападают на меня ирландские воины, и я бьюсь с ними.
— Если не отдашь, я сложу на тебя песнь поношения, — сказал певец.
— Не случалось мне быть опозоренным за отказ в подношении и скупость, — ответил Кухулин.
Тут метнул он копье древком вперед с такой силой, что пробило оно насквозь голову певца и поразило девятерых, что стояли за ним".


Мне упорно, упорно кажется, что филида в этом эпизоде — второстепенного отрицательного персонажа, если что — автор описывает с себя или с кого-то знакомого, и что вот это "ну ты их разнял, да, не поспоришь" очень похоже на эпизод из личного опыта.
Но не проверишь.
Не проверишь даже, могло такое вообще быть или нет.
gorgulenok: (горгуленок)
Ночь музеев я на самом деле обожаю за ее волшебство. За то, что вся невидимая Москва, древняя и бессмертная, выходит на улицы, считая, что это ее праздник. Это, а совсем не день города.

И еще я люблю карнавальную легкость, с которой в этом шатании по городу сменяются эпохи, концепты, кусочки жизней.
Калейдоскоп прошлого и небывалого.

Каменные своды английского подворья.
Истертые глыбы со следами копоти какого-то пожара, отгоревшего много веков назад, высокие ступени винтовой лестницы, крохотные полукруглые окошки за толстыми железными прутьями решеток.
Вполне современные реконструкторы — народ невероятно знакомого облика, хотя конкретных знакомых не вижу среди них. Вроде кого-то я видела то ли на "Столетней войне" в прошлом году, то ли на "Временах и эпохах"... Нет, не уверена.
Мокрые фиолетовые грозди сирени, бутоны белого шиповника, и запах — безумный, пьянящий.
Реставрация росписей храма Ильи Пророка — раскрытые слои вспухшей краски, живые лица, живые позы — Спасителя, Марфы и Марии, учеников, законников — живые и чистые цвета.
Четыре века — единым концентратом в одном маленьком помещении.
Современное южнокорейское искусство — холодная и страшноватая подборка — трезвая, сухая, беспощадная.
Движущаяся инсталляция, завораживающая кружением шестеренок и металлическим блеском острых углов и переплетений, то сходящихся, то расходящихся. Картины — то жуткие кусочки действительности, где изображаемое вдруг вылезает из изображения — обрывком объявления, кусочком надписи, пятном грязи, мазком краски — то сложные узоры, где непонятно, где тут центр, где периферия, и есть ли они вообще. Судорожные объятия двух кукольных существ — и едва взглянув на них, понимаешь, что ты ничего не хочешь знать об их отношениях, но почти против своей воли разглядываешь и разглядываешь их.

И люди — любопытно-сдержанный народ, всю эту ночь бродящий по улицам. Такой же, как и я.
Я невероятно люблю быть как все. Я невероятно люблю, когда есть такие все, которые как я.

Чайки

May. 11th, 2016 11:24 am
gorgulenok: (горгуленок)
В Останкине развелись чайки. Когда я была маленькой, я их даже на прудах не помню — а сейчас без конца встречаю в глубинах дворов и на улицах. Понятно, что сюда они залетают с прудов, но все-таки.

Дом с башней, над башней кружит чайка. Пролетает над острой крышей, почти касаясь крылом, и взмывает вверх, потом еще и еще раз. Потом снова — и тут из-за конуса крыши взлетает ворона, кидается на чайку. Та летит прочь.
Схватка черной и белой птицы.
Черная птица отгоняет белую от гнезда.
И вся эта притча — в голубом-голубом ясном небе.
В считаные секунды.

Крики чаек резки и тревожны, они кажутся вылетающими откуда-то из щели в реальности — из мира, где морской берег и набегающие на песок соленые волны. Портал туда — где-то за телецентром, за Ботанической улицей, а может быть, над прудом, невидим. Может быть, реальности встречаются над водой, но с берега это невозможно понять.
Я никогда не была любительницей морской романтики, Ассоль, капитаны дальних плаваний, пираты — это все не мое; а мореходы Тира и Сидона, создатели нашей письменности, жестокие люди жестокого мира, а корабли ахейцев, а Одиссей, аргонавты, а драккары викингов и "Господи, спаси нас от норманнов" — все это слишком могучее, оно сомнет меня, едва лишь я попытаюсь прикоснуться.

Но чаячьи крики и острые белые крылья над водой в моей сугубо сухопутной Москве и у меня вызывают странное ощущение — рвущейся реальности, близости дальних путей, других миров. Я вдруг остро чувствую, что море — это постоянно открытые двери других культур, другой судьбы. Стихия, постоянно приносящая кусочки иных реальностей, меняющих твою жизнь иногда совершенно вопреки твоему желанию, стихия, готовая забрать и перенести в иную реальность тебя, если ты решишься. Это память человечества, и она не спрашивает меня, что думаю по всем этим поводам лично я.
А чайка, хоть бы и речная (а какой ей здесь еще быть?) — это символ моря.

Благодаря чайкам и ветер вдруг кажется пахнущим тиной и водорослями, и розовато-белый камень, валяющийся на земле, легко принять издали за раковину.
gorgulenok: (горгуленок)
День-призрак, являющийся раз в четыре года и исчезающий до следующего своего явления неизвестно куда.
Щель в посчитанном людьми, иллюзорно прирученном времени — щель в самое преддверье первозданного хаоса, туда, где время неделимо и нелинейно.

День, когда можно было бы спрятаться — от людских обычаев, от рока, от человеческой своей судьбы — если умеешь, да только кто ж умеет.
День, в который с самого детства весь день, с утра и до полуночи, я ощущаю чей-то пристальный, недобрый, внимательный взгляд — взгляд кого-то, кто хорошо знает, что в этом разрыве календаря, в этот лишний, особый день можно ускользнуть, и на всякий случай не хочет недооценивать человеческую способность это сделать.

Под это дело взялась перечитывать Грейвса — "Мифы древней Греции", "Белую богиню" — а то еще четыре года не будет такого повода.

Когда кратковременность царского правления превратилась в помеху, было решено продлить тринадцатимесячный год и перейти к счету по "великим годам", состоящим из ста лунных месяцев, что давало почти точное совпадение солнечного и лунного календарей. Но поскольку поля и хлеба требовали оплодотворения, царь соглашался ежегодно переживать фиктивную смерть, передавая на один день — интеркалярий, находящийся как бы вне священного звездного года — всю власть своему заместителю — мальчику-царю, или интеррексу, который умирал на закате этого дня, а кровь его использовалась в церемонии окропления.
Р. Грейвс, "Мифы древней Греции"

Я поглядел на расщелину.
— А что происходит с проигравшим?
— Он уходит к Матери, — говорит. — А при осеннем посеве его плоть выносится в поле, запахивается в борозду и превращается в зерно. Счастлив мужчина, который во цвете юности завоевал богатство и славу и чья нить оборвется раньше, чем горькая старость может напасть на него.

М. Рено, "Тезей"
gorgulenok: (горгуленок)
... А когда месяц назад меня резко потянуло перечитать "Имя розы", я не знала, что прощаюсь. Я так и не убрала книгу на полку, и сейчас я достаю ее из-под подушки — черно-матовую с серебряными буквами, с обтрепанным надорванным корешком — я переворачиваю страницы наугад, я вспоминаю, вспоминаю...

Вильгельм осмотрел простыню и сказал: "Теперь все ясно".
"Так где же Беренгар?" — спросили у него.
"Не знаю", — ответил он.

"Нельзя безнаказанно посягать на имущество добрых христиан, иначе добрые христиане посчитают тебя разбойником".


"О лампаде позаботишься ты. Зайдешь на кухню в обед, возьмешь одну".
"Украсть?"
"Позаимствовать, во славу имени Господня".

"Вы говорите — еретик. Вы, затворники, чья жизнь начинается в замке и оканчивается в монастыре, думаете, что еретик — это мировоззрение, внушенное дьяволом. А это просто способ существовать. И это... И это было... что-то необыкновенное! Никаких господ. И Бог, как нам внушали, был за нас. Я не утверждаю, Вильгельм, что мы были правы. Ты и видишь-то сейчас меня тут потому, что я довольно быстро покинул тех... Но я никогда не мог понять ваши ученые разговоры о бедности Христа, о необходимости, о собственности, о владении... Говорят тебе, это был буйный карнавал, а на карнавалах все всегда вверх тормашками. Но затем приходит старость. И не делает нас мудрее, а делает жаднее. И вот теперь я — старый обжора... Еретика ты пошлешь на костер. А обжору?"

"Хорошо, ну а как же вы сами, — закричал я в ответ уже с каким-то яростным вызовом, — почему не говорите, на чьей вы стороне, на чьей стороне истина?"
Ответом Вильгельма было молчание. Не говоря ни единого слова, он медленно поднял и стал разглядывать на просвет обрабатываемую линзу. Наконец он опустил руку, навел линзу на железное точило и спросил меня: "Что это?"
"Точило. В увеличенном виде".
"Что ж. Самое большее, что в твоих силах, — это смотреть как можно лучше".


Смех и слезы средневековья. Его средневековья — и моего средневековья.
Я прощаюсь с тем, кто написал книгу, которая стала в свое время моей свободой.
gorgulenok: (горгуленок)
— Знаю, — молвила Медб, — что одолела нынче немощь Конхобара в Эмайн. Побывали там мои гонцы и нечего нам страшиться уладов. Ответь не тая, о Фейдельм, Фейдельм-ведунья, что видишь ты, глядя на войско?
— Красное вижу на всех, алое вижу.

— Овладела немощь Кускрайдом Менд Маха, сыном Конхобара, на Инне Кускрайд. Побывали там мои гонцы и нечего нам страшиться уладов. Ответь не тая, о Фейдельм, Фейдельм-ведунья, что видишь ты, глядя на войско?
— Красное вижу на всех, алое вижу.

— Немощью охвачен Эоган, сын Дуртахта в Рат Айртир. Побывали там мои гонцы и нечего нам страшиться уладов. Ответь же не тая, о Фейдельм, Фейдельм-ведунья, что видишь ты, глядя на войско?
— Красное вижу на всех, алое вижу.


Да, я впала в детство и читаю "Похищение быка из Куальнге".
О Кухулин.
Было же время, когда он меня раздражал, с ума сойти.

От вязи слов, от певучего их колдовства я впадаю в состояние, близкое к трансовому — без дней и часов, где время измеряется эпохами и кажется, его можно потрогать — алое от крови, золотое от солнца, лазурное от неба, серое от камней, возложенных над мертвыми кайрном, желтовато-ломкое от бумажных страниц.
Я выхожу из дома — и вокруг меня март, непомерно ранняя весна, зеленая мартовская трава и набухшие почки на деревьях.
Я возвращаюсь — чтобы читать о ребенке, побеждавшем взрослых мужчин, о том, как в семь лет он принял оружие от своего короля, чтобы не прожить долгой жизни и чтобы оставить долгую память — сам отлично понимая, какой выбор делает.
Я снова выглядываю за окно, в щедрое ясное тепло, в конец марта, теплом превосходящий иной апрель, как семилетний Кухулин иного взрослого воина — и думаю о том, как странно, когда весь мир вдруг начинает рассказывать одну и ту же историю.

Я почти отвыкла от этой речи, от ее текучего ритма, от простоты трагедии, от вещей, названных своими именами — любовь, храбрость, верность, смерть, рок.
Я возвращаюсь в сагу, как возвращаются домой.
gorgulenok: (горгуленок)
Смыслы переходят из одной эпохи в другую, из одного — ушедшего — мира в другой; надо только это чувствовать.

Байкер на мотоцикле, в шлеме и защите, внезапно очень похож на рыцаря на лошади и в доспехах.
(А вот автомобилист за рулем — нет. И я ничего не могу с этим поделать — в моем восприятии это так.)

По весне, словно Дикий Охотник по осени, в наши края возвращается Призрак Полоумного Байкера. Он является ночами на дорогах — весь в переливах разноцветных огней, заметный издали, проносящийся в громе музыки, заглушающем рев двигателя. Встретить его можно только после захода солнца, и исчезает он с первыми лучами рассвета — никому никогда не случалось видеть его при свете дня.
Не помню я и чтоб встречала его ближе к осени, в июле, августе или сентябре. Это весенний призрак. Призрак времени костров и венков, Белтайна и Купалы, пахоты и великой жертвы.
gorgulenok: (горгуленок)
Наверное, это произошло потому, что два дня бесплатных музеев и экскурсий у меня все оказались почти сплошь про отечественную историю. Странная вещь приключилась со мной, приключилась впервые, хотя я знала, что такое в принципе бывает — я отравилась прошлым.

Я как-то ухитрилась набить им себе оскомину, как клубникой или смородиной. Может быть, дело в вещах и моих сложных отношениях с материальной культурой как таковой — мне трудно, очень трудно смотреть на черепок под стеклом и не думать о том, что когда-то это была часть целого предмета, которого больше нет, а человек, который сделал этот предмет, давным-давно мертв, и мы ничего про него не знаем, а вот еще, а вот еще и еще... так ходишь по заброшенному древнему кладбищу, смотришь на стертые надписи и покосившиеся кресты, наступаешь на могилы, сама не зная того, и тщета всего сущего подступает к горлу, завладевает мозгом, вместо крови начинает струиться по венам безысходной смертельной тоской.

Идеи и повествования, пережившие своих создателей — это свидетельство человеческого бессмертия; но материальные предметы, пережившие тех, кому они были нужны — свидетельство человеческой смертности.
Read more... )
gorgulenok: (горгуленок)
Я перечитываю Фрейда — конкретно "Введение в психоанализ". Первый раз со времен юности.

Вообще забавно, что книги я чаще всего помню вместе с обстоятельствами прочтения и, больше того, часто помню обстоятельства прочтения гораздо лучше, чем то, о чем в книге говорилось. Я читала "Введение в психоанализ" первый раз, когда работала в библиотеке, и стоит мне сейчас погрузиться в текст, как я вижу почти наяву — темно-зеленый переплет книги и мягкие чуть желтоватые страницы, офисное дермантиновое кресло, в котором я ухитрялась сидеть с ногами, темные металлические стеллажи с книгами, ряды и полчища стеллажей, зимние ранние сумерки за окном. Когда я то время вспоминаю, мне кажется, что оно вообще состояло из зимних сумерек — сплошных зимних сумерек, посреди которых я иногда появляюсь в летнем платье, но чаще все-таки в свитере и джинсах. С душераздирающим скрежетом ездит древний лифт, обитый внутри зеленой тканью, руки стынут от вечного холода, толстая зеленовато-серая пыль покрывает фолианты...

Если воспоминание о нынешнем чтении сохранится так же, как и то, предыдущее — а у меня так бывает, если прошло много времени и восприятие сильно изменилось — то "Введение в психоанализ" будет у меня ассоциироваться с Рождеством, свечами, кружкой с глинтвейном и праздничными салатиками, безумной декабрьской оттепелью, тревожащим воздухом и запахом воды, солнцем в синих окнах и воробьиным чириканьем, темным льдом и новогодней иллюминацией на деревьях.

Вижу сейчас до фига нового, мимо чего прошла при первом чтении.
Read more... )
gorgulenok: (горгуленок)
А еще я в размышлениях, идти еще раз посмотреть на прерафаэлитов, пока они тут, или нет. Выставку благо продлили до 13 октября (кто не в курсе, имейте в виду).

Да, народ, если вдруг кого-то это обошло — техническая информация: это Пушкинский музей, главный вход, который с Волхонки, общий со всей остальной экспозицией, цена билета 400 рублей, с десяти до семи вечера кроме понедельника (кассы до шести), по субботам до девяти (кассы до восьми).

Я все хотела написать про них и все не то что даже времени нет, а мысли никак воедино не соберу. Если коротко — то я смотрю на них и вижу наше настоящее: вижу бохо-стиль и фолк-музыку, вижу реконов и ролевиков, вижу массу современных тенденций на самом деле. Я смотрю и понимаю, что смотрю на то, из чего родились мои собственные вкусы, взгляды, мои способы делать что делаю — и это очень странное ощущение.
Когда смотришь на репродукции, это тоже ловится, но не так явственно и четко, как на выставке — больше через понимание, а не через ощущение.
gorgulenok: (Default)
Вчерашний душный тяжелый жаркий день.
Электричка. Теснота, и духота такая, что даже в тамбуре находиться почти невозможно. Кажется, что глаза сейчас вылезут из орбит и сердце, заходясь в мучительных рывках, поднимется вверх по горлу и вырвется наружу из тела.
Станция. Двери открываются.
Люди выпрыгивают на перрон с криком: "Аллилуйя!"
Почувствуй себя крестоносцем.

И еще зарисовка, совсем другая, но...
Теплая ночь, иду как будто в нагретой воде с мягкими течениями ветра. Иду домой. Останавливаюсь у перехода, загорается зеленый свет (нам, пешеходам — зеленый, транспорту соответственно красный), и между автомобилей к зебре выезжает мотоциклист и замирает на месте. Следом за ним — второй, и так же замирает рядом с ним. Третий, четвертый, пятый встает уже за четвертым следом и так же замирает, все в шлемах, все замершие в напряжении полудвижения, готовности к движению, готовности к реакции на что угодно. И мне кажется, еще немного — я увижу над ними взвивающийся Босеан и увижу красные восьмиконечные кресты на белизне плащей, летящих за их плечами.
gorgulenok: (Default)
Я начинаю думать, что, возможно, мыши и в самом деле в средние века самозарождались в гнилой соломе, а потом прекратили и стали появляться на свет естественным образом.
А в наше время так самозарождаются тараканы - шут их разберёт, где именно.

Их внезапно не стало в Москве где-то лет пять или семь назад. Не стало в тех домах, откуда до того их ничем не могли выморить. То есть где-то они наверняка оставались, но я не сталкивалась с ними последние годы вообще - ни в каких гостях и ни в каких странных помещениях. Я уже постепенно начала забывать, что были вообще на свете такие животные - тараканы.
А теперь, вот буквально совсем недавно, они начали возникать снова. По одному. В разных домах, у разных людей. Взрослые, большие, усатые рыжие тараканы.
Это существо внезапно появляется, например, посреди комнаты и задумчиво ходит кругами по полу. Или обнаруживается на стене и, кажется, само офигевает от того, откуда оно здесь взялось и куда ему надо, и что теперь делать.
Откуда? Откуда, блин, они берутся? Если до того во всём доме их не было, то откуда они появляются вот так, поодиночке, как герои-смертники?
gorgulenok: (Default)
Слушайте, я наконец поймала, с чем у меня всё время смутно ассоциировался интернет.
Интернет - это страна Кокань!

Только там булки на деревьях висели, а тут информация везде лежит.

Profile

gorgulenok: (Default)
gorgulenok

September 2017

S M T W T F S
      12
3456 789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 25th, 2017 01:31 pm
Powered by Dreamwidth Studios