gorgulenok: (горгуленок)
Здесь был дом.

IMG_20170315_152120
gorgulenok: (горгуленок)
...за окнами безраздельно властвовал Король-Ветер, и деревья с облаками, тени и фонарные столбы плясали на балу своего владыки.
И мне безумно хотелось туда же.
В ветреную ночь, в пляску теней и огней, забыть все, потерять себя, ветер и свобода.

Но засада была в мигрени — жуткой, раскалывающей на две половинки голову, из того подвида мигреней, которую ничем не возьмешь, только ждать, пока закончится.
Я хорошо знаю, что в этом состоянии выйдя на улицу — я запросто могу провалиться в тартарары, споткнуться на ровном месте, убиться об фонарный столб и что угодно еще.
И я лежала на диванчике, горюя о невозможности присоединиться к пляске ветра, пока не уснула.

А сейчас небо ярко-синее и солнце лупит в окна, как сумасшедшее. Мигрень моя не то чтобы полностью прошла, но стала слабей, и на улицу выйти во всяком случае я могу.
Только нафига.
Нафига мне теперь туда, в эту полувесеннюю идиллию с синим небом, золотым солнцем и белым снегом?

...Всегда, с самого детства я знала, что плюшки, предназначенные для хороших девочек — для тех, которые спят в своих кроватках по ночам, а гулять ходят днем — мне не нужны. Я просто никуда не сумею применить ни чудесный садик с чудесными цветочками, ни принца на белом коне. Я лучше понимала Хельгу, дочь болотного царя, чем Герду. (Правда, в детстве я не верила, что прекрасный юноша, арабский врач или кто он там был, в советском отцензуренном варианте сказки, действительно мог снять с Хельги заклятие. Я была уверена, что она просто притворяется, чтобы потом насладиться его ужасом, когда до него дойдет, что вообще-то она осталась прежней — и сейчас убьет его... Потом, когда я прочитала нормальный первоначальный вариант сказки, где не прекрасный юноша, а старенький епископ, и заклятие с Хельги спадает не благодаря любви, а благодаря обращению в христианство — счастливый финал встал для меня на свое место. В то, что вожделение к мужчине может коренным образом изменить женщину к лучшему, я не верю, а вот в силу религиозной веры — не вопрос.)

Чего я не знала ни в детстве, ни в юности — это что пакет плюшек "для хорошей девочки" часто могут заставлять выбирать тупо возраст и изношенность организма. Не потому что человеку так уж нравится солнышко и ясное небо, а потому что старые кости плохо переносят сырость и холод.
Я, конечно, много и тяжело болела в детстве — но это было другое и ощущалось по-другому. Я, несмотря на это, любила — и сейчас люблю — грозовой ветер, и болота, и черную воду бочагов, и северную природу, и мглистое темное небо. Да, я и сейчас люблю все это — но из чисто практических соображений самочувствия все чаще выбираю расчищенные дорожки, а не путь через буераки, утро, а не вечер, все чаще с головной болью остаюсь дома, все чаще предпочитаю безопасные отношения — захватывающим.
Надоело, сама себя такой не люблю, но не всегда могу с этим что-то поделать.

Но.
Я внезапно начала понимать, кажется, что старушка с волшебным садом в "Снежной королеве" совсем не обязательно предпочитала садики с расчищенными дорожками всю свою жизнь.
А еще я думаю сейчас, что Герда, возможно, внутренне намного старше Кая — если в качестве соблазна на него действуют могущество, красота и возможность приключений, а на нее тихий сад и немного покоя.
gorgulenok: (горгуленок)
Когда я была маленькой, я услышала, не помню, от кого в первый раз, что в лесу есть опушка, а еще есть чаща. Опушку леса я, разумеется, могла себе представить — там реже растут деревья, и в просветы между ними видна луговина, там сплошь тропинки, и грибы уже все собрали до меня (этот предрассудок про отсутствие грибов на опушке меня, кстати, постоянно подводил и подводит), но зато там точно не заблудишься, потому что выход из леса виден.
А вот чаща меня страшно интриговала.

Я пыталась себе ее представить — вековые деревья такой высоты, что из-за них почти не видно неба, седые от мха стволы, широкие раскидистые лапы или кроны, звери, которые чувствуют себя здесь так же свободно, как я дома, сумрак, бурелом.
В самой чаще глухого леса стояла избушка, и в ней жила баба Яга.

Все, что я видела в настоящих лесах своего детства, не дотягивало до моего представления о чаще, хотя в них были и довольно старые деревья, и напластования мха, и буреломы.
Обычно во время похода в лес я рано или поздно выходила к болоту — места были такие, где в какую сторону ни иди, выйдешь либо к болоту, либо в цивилизацию — и старшие, которые были со мной, говорили: все, дальше увязнем на фиг, там совсем уже болото, пошли обратно.
Поэтому я предполагала, что чаща находится где-то за болотом.

Меня так завораживала не только чаща, но и вообще любая глубина, любое средоточие чего бы то ни было. В сказках именно там всегда мало того что происходит все самое интересное, там находятся причины всех событий, происходящих на перифериях: в самой чаще глухого леса, в самом сердце неприступных гор.

Потом, когда я выросла и начала что-то понимать о расстояниях, площадях и границах расположения, я осознала, что если я прошла лес весь целиком — наверное, его чащу я тоже прошла, если считать, что в нем вообще была чаща. И вообще, если я что-то обошла целиком — то в самом сердце я, вероятно, была тоже.
Но от этого ничего не изменилось.
Я по-прежнему считала, что я не дошла до чащи — потому что чаща такого леса, который можно пройти за полдня, просто невидима, вот и все. Она не здесь. Поэтому я в нее и не попала.
И та же фигня с "самым сердцем" чего угодно другого.

...И вот сейчас первый раз в жизни я ощутила себя в Самом Сердце Зимы.
Раньше почему-то самая долгая ночь проходила — а я не ощущала, что я в сердце зимы, так же как не ощущала в детстве, что я в чаще леса. Мне всегда казалось, что я видела только опушку, ну и немножко дальше нее. Ни морозы, ни снегопады, ни сумерки в три часа дня не давали мне ощущение, что вот она, глубина зимы, зимы как стихии, я внутри нее, в самом центре, и любое движение отсюда будет движением к выходу.
А вот сейчас я это чувствую.
Меня настигла Суть.

Теперь, пожалуй, можно и Новый год отметить.
gorgulenok: (горгуленок)
...что мой излюбленный вид истерики — неостановимый смех — уже довольно давно, кажется, исчез нафиг.
И люди, которые меня знают не дольше пяти-семи лет, может быть, никогда и не видели, как я захожусь истерическим смехом, и понятия не имеют, что это вообще-то моя самая характерная реакция на тупиковые ситуации, на сильное напряжение и так далее.
По крайней мере, я не помню, чтобы это происходило в последние годы.

По идее это должно быть хорошим признаком — что я стала спокойнее, что у меня ушло постоянное внутреннее напряжение, с которым я жила раньше, или что-то подобное.
Но мне почему-то кажется, что это не так. Бездоказательно кажется, иррационально, не могу объяснить почему — но почему-то кажется, что это плохо, а не хорошо.
gorgulenok: (горгуленок)
...ранней осенью, в сентябре, или еще даже летом, мне обязательно снится один и тот же сон: будто бы я выхожу на улицу и вижу там глубокий снег, покрывающий всю землю, голые деревья, и понимаю — это все до следующего года, я не заметила, а лето закончилось насовсем.

Потом просыпаюсь — за окном густая зеленая листва, но мне продолжает казаться, что на самом деле наступила зима. А листва, трава, сырой теплый воздух, запахи — это все видимость, обман мозга, не желающего признавать реальность зимы.

Этот сон всегда снится один раз в году, только один раз, осенью или летом.
Народ, а вам снится осенью снег, или я одна такая?
gorgulenok: (это ужас)
... как будто не движется.
Нет все той же войне. Свободу все тем же заключенным. Правда, заключенных за этот год стало гораздо больше.
Политическая реальность замыкается уроборосом, кусающим собственный хвост — а хвост все короче и короче.
Такой же весенне-холодный день, жесткий, яркий. Молчаливое отчаяние. Лес флагов. Портреты. Белые шарики, черные ленты.
Белые ленты.
Плакаты становятся все лаконичней, все проще.
Мишень — на спине. Я — следующий. Ты — следующий.

На днях я схожу к Немцову мосту с цветами, но не сегодня.
gorgulenok: (горгуленок)
... А когда месяц назад меня резко потянуло перечитать "Имя розы", я не знала, что прощаюсь. Я так и не убрала книгу на полку, и сейчас я достаю ее из-под подушки — черно-матовую с серебряными буквами, с обтрепанным надорванным корешком — я переворачиваю страницы наугад, я вспоминаю, вспоминаю...

Вильгельм осмотрел простыню и сказал: "Теперь все ясно".
"Так где же Беренгар?" — спросили у него.
"Не знаю", — ответил он.

"Нельзя безнаказанно посягать на имущество добрых христиан, иначе добрые христиане посчитают тебя разбойником".


"О лампаде позаботишься ты. Зайдешь на кухню в обед, возьмешь одну".
"Украсть?"
"Позаимствовать, во славу имени Господня".

"Вы говорите — еретик. Вы, затворники, чья жизнь начинается в замке и оканчивается в монастыре, думаете, что еретик — это мировоззрение, внушенное дьяволом. А это просто способ существовать. И это... И это было... что-то необыкновенное! Никаких господ. И Бог, как нам внушали, был за нас. Я не утверждаю, Вильгельм, что мы были правы. Ты и видишь-то сейчас меня тут потому, что я довольно быстро покинул тех... Но я никогда не мог понять ваши ученые разговоры о бедности Христа, о необходимости, о собственности, о владении... Говорят тебе, это был буйный карнавал, а на карнавалах все всегда вверх тормашками. Но затем приходит старость. И не делает нас мудрее, а делает жаднее. И вот теперь я — старый обжора... Еретика ты пошлешь на костер. А обжору?"

"Хорошо, ну а как же вы сами, — закричал я в ответ уже с каким-то яростным вызовом, — почему не говорите, на чьей вы стороне, на чьей стороне истина?"
Ответом Вильгельма было молчание. Не говоря ни единого слова, он медленно поднял и стал разглядывать на просвет обрабатываемую линзу. Наконец он опустил руку, навел линзу на железное точило и спросил меня: "Что это?"
"Точило. В увеличенном виде".
"Что ж. Самое большее, что в твоих силах, — это смотреть как можно лучше".


Смех и слезы средневековья. Его средневековья — и моего средневековья.
Я прощаюсь с тем, кто написал книгу, которая стала в свое время моей свободой.
gorgulenok: (горгуленок)
Расскажите пожалуйста, как вы в детстве представляли себе смерть. Боялись ли ее? Реалистично ее представляли или фантастично, с вашей сегодняшней точки зрения? Когда читали о смерти в книжках, когда видели ее в реальности, когда кто-то говорил, что если сделать то-то и то-то, умрешь — как вы это воспринимали?
Когда при вас говорили "тот свет", "на том свете" — представляли вы себе как-то Тот Свет или нет?
Я именно про детство, то есть от трех до одиннадцати примерно лет. Хотя подростковые представления мне на самом деле тоже любопытны.

Если кто-нибудь готов поговорить об этом со мной, но вот не прилюдно — можно мне написать в личку или на почту (gorgulenok@gmail.com).
Я понимаю, что тема на самом деле очень такая, личная.
gorgulenok: (горгуленок)
Шесть утра.
Если боишься чего-то, если в чем-то раскаиваешься, если откуда-то не видишь выхода, если чего-то не можешь ни принять, ни изменить — все всплывет в это время. Только проснись.
Кстати, и если нездоровится — то все симптомы всего подряд в это время обязательно как с цепи срываются.

Встать. Заварить чай. Включить музыку — только не развеселое что-нибудь, оно будет раздражать, и не то, что потянет за собой ассоциации.
Через пару часов мир в любом случае будет выглядеть совсем иначе, но если помнить, что это просто такое время, и не пытаться думать ту дрянь, которая лезет в голову, а стряхнуть ее волевым усилием — все пройдет быстрее.
Есть другие часы и для оплакивания, и для ревизии своей совести, и для самоанализа — не надо выбирать тот, когда я заведомо неадекватна в этих отношениях.
gorgulenok: (горгуленок)
Ноябрь прозрачен, в синеве теней опавшей листвы, в кружеве ветвей, подступает к горлу и душит, наполняет горечью и свободой — той свободой, которую я не могу принять, не умею, нечем — а хочу — больше всего сейчас хочу именно ее, ту свободу, на которую не хватает меня.

Месяц назад мне снился снег, и я выходила из дома, чтобы увидеть, что еще — осень, еще — листья, еще воздух теплый и сладкий и на золотой от листопада земле не лежит еще без конца и края, без дорог и путей — снег.
А сейчас мне снится лето, бархат солнца и аромат жасмина, ночи и дни под открытым небом — и я догадываюсь, не понимая, чувствую, что, потеряв эту зиму, потеряла что-то слишком важное.

Я пью этот горький воздух, студеную горечь ноября, изломанные линии и бедность цвета, сизое и серое, трепет и немоту.

Месяц назад я видела цветущий алый шиповник — над бурой каймой скрученных заморозками листьев, сумасшедшая дикая роза. Он цвел так, будто уверен, что он просто немножечко поторопился и завтра май.
...А завтра ноябрь.
Завтра зима.

Мир тяжелый и хрупкий, и от попытки его удержать до самой глубины ноют ладони.
gorgulenok: (горгуленок)
Наверное, это произошло потому, что два дня бесплатных музеев и экскурсий у меня все оказались почти сплошь про отечественную историю. Странная вещь приключилась со мной, приключилась впервые, хотя я знала, что такое в принципе бывает — я отравилась прошлым.

Я как-то ухитрилась набить им себе оскомину, как клубникой или смородиной. Может быть, дело в вещах и моих сложных отношениях с материальной культурой как таковой — мне трудно, очень трудно смотреть на черепок под стеклом и не думать о том, что когда-то это была часть целого предмета, которого больше нет, а человек, который сделал этот предмет, давным-давно мертв, и мы ничего про него не знаем, а вот еще, а вот еще и еще... так ходишь по заброшенному древнему кладбищу, смотришь на стертые надписи и покосившиеся кресты, наступаешь на могилы, сама не зная того, и тщета всего сущего подступает к горлу, завладевает мозгом, вместо крови начинает струиться по венам безысходной смертельной тоской.

Идеи и повествования, пережившие своих создателей — это свидетельство человеческого бессмертия; но материальные предметы, пережившие тех, кому они были нужны — свидетельство человеческой смертности.
Read more... )

Птицы

Sep. 13th, 2013 09:04 pm
gorgulenok: (горгуленок)
Вообще-то это было около недели назад, но тогда у меня руки не доходили до ЖЖ. Не то чтобы я сейчас стала сильно свободнее, но сегодня пятница тринадцатое, и она вопиет.
Те, кому от всяких кладбищенских ужастиков сильно не по себе — читайте осторожненько, ага?

Read more... )
gorgulenok: (горгуленок)
... что в начале лета листва деревьев шелестит под ветром, нежно и еле слышно, а в конце — шумит, как океан?

Я бы сказала, что шум леса меняется где-то на солнцестояние. Июньский лес — это свет и радость, а августовский лес — это мощь, это власть колдовства превыше всякого воображения, это тоска, переполняющая все рубежи, тоска обо всем, чему не быть больше, чему не быть никогда. Это запахи и звуки, сотни запахов и тысячи звуков. Это горечь и терпкость, свобода и сила, трагедия и тайна.
Приходят лучшие дни года.
gorgulenok: (горгуленок)
На днях я видела зеркальную рыбу. Она вольно плыла по стене над улицей, раскинув плавники, морская круглая рыба, выложенная из кусочков зеркала, и даже ее приоткрытая пасть была полна маленьких острых зеркальных зубов.
У меня не было с собой фотоаппарата, и я ее не сфотографировала, решила, что в другой раз.

А когда я действительно пришла к ней в другой раз — снова без фотоаппарата, почему-то я его все время либо забываю взять, либо забываю зарядить — у нее уже не было зубов, и одного плавника тоже не было. И видимо, теперь, без зубов, она не сможет жевать, и от голода клей, которым она приклеена к стене, рассохнется, или потрескается, или растворится, и рыба мелкими осколками осыпется на мостовую. И удивительной зеркальной рыбы не станет.
Почему-то жалко так, будто человека, а не фигню какую-то...
gorgulenok: (горгуленок)
Когда сносят здание, то последним вместе с фундаментом от него часто остается крыльцо — ведущие в воздух ступени, обломанные и осыпающиеся, обрывающиеся прямо на середине чьего-то шага, прямо в никуда.
Лестница в небо, но слишком низкая, чтобы до неба по ней можно было добраться.
Вход куда-то в невидимое.
Мне все время кажется, что если по этим ступенями подняться и сделать с последней ступеньки еще шаг, то окажешься там, куда они ведут — но проверять не хочется, не люблю я падать и растягивать связки, а шанс на это как минимум не меньше, чем на то, что я смогу-таки попасть во что-то невидимое отсюда. Кроме того, я не уверена, что готова променять этот мир совсем уж на что угодно — а что там, за последней ступенькой, мне знать неоткуда, вполне возможно, что там я не захочу быть ни секунды, ни мгновения.

... Глядя на фундамент, я пытаюсь вспомнить — неужели это здание действительно было таким маленьким. Несколько моих шагов вдоль и несколько поперек, почти детские классики, те, в которых квадраты с номерами, полукруг "огня" и "воды" — а ведь когда здесь стоял дом, он казался почти миром в себе. В нем стояли и автомат, с которого оплачивают мобильники, счета, штрафы и прочую чушь, и длинные прилавки, и полки с разными продуктами, и у него была отгороженная часть, где происходило что-то невидимое для покупателей. У него была задняя сторона, которую я никогда не видела — для этого надо было бы залезть на склон, к которому она была обращена — а в ней, возможно, был даже второй выход, маленькая дверь только для своих.
Как же мира становится поразительно мало, если мерить в квадратных метрах.
gorgulenok: (Default)
И все-таки я про это расскажу.
Мне этот сон приснился где-то месяц назад, и сейчас я как раз, наверное, уже могу пересказывать его без особенных эмоций.
Сон был скорее не страшный, а очень неприятный — не столько атрибутами, сколько сюжетом.

Read more... )
gorgulenok: (Default)
Я в первый раз, наверное, в жизни так не хочу и боюсь прихода зимы.
Может быть, все дело в том, что — так сложилось — мне не перепало этой затянувшейся осени, золотой листвы, грибов, сладких влажных запахов и шуршания под ногами, а времени листопада я жду каждый год еще больше, чем жду мая, нежной новой зелени, соловьев и сирени.
Я не успела впитать все то, что позволяет пережить полгода холода, полгода без запахов, полгода стерильного воздуха.
Скоро листьев на деревьях не останется совсем, скоро ветер перестанет шуметь и начнет свистеть в ветвях, скоро земля покроется мерзлой коркой, и пальцы сквозь перчатку потеряют ощущение мира. Впереди — полгода без дыхания, полгода без чувств, полгода — смерти.
И пусть только кто-нибудь попробует мне сказать, что детское горе по празднику, которого не было — смешное и несерьезное.

Я перечитала свои всякие личные записи разных времен и заметила — по тем, где есть даты, на дневниковых записях я их обычно ставлю — что, как правило, в ноябре я начинаю больше строить всякие мелкие доморощенные теории, болтать о литературе, культурологии и прочих подобных вещах, больше читать нового, а не перечитывать старого — отвлекаюсь от настоящего мира на искусственный, руко- и головотворный. Но сейчас мне это ничем не поможет. Никакие игры ума ничем не в состоянии помочь, когда мучительно не хватает живого мира.
Я пытаюсь сказать себе все то, что кажется разумным и правильным — и отчаяние от этого нарастает так, что та, разумная половинка меня остается в совершенно комическом недоумении. Ну что такого в том, чтобы сообщить, что всего через полгода будет снова весна? Это же так и есть. Разве трудно потерпеть полгода? Чего сразу вопить, что в гробу видала жизнь, состоящую из ожидания?
Ну хорошо, говорит разумная половинка, но ведь зимой тоже много всего хорошего, разве нет? Зимой бывают снегопады, и метели, и сугробы, и снежные хлопья на ветвях, и серебряное низкое небо... Почему в задницу? Ты же раньше любила снег... ну хорошо, заткнусь, не надо головой о стенку. А Новый год ты не хочешь? Мишуру в витринах, елочные базары, хвою, мандаринки... Тоже нет?

Знаешь, говорит разумная половинка, а я хорошо тебя понимаю. А я тоже не хочу больше делать вид, что чувствую что-то другое. Я тоже знаю, что ни снег, ни мандаринки, ни Новый год не заменят травы, и листьев, и ощущения воздуха кожей. Я тоже знаю, что будущего через полгода не существует, а есть — только сейчас и максимум завтра. Но что же делать? Это же жизнь...
И две половинки меня, обнявшись, рыдают, а я смотрю на них со стороны, как на какой-то спектакль.
gorgulenok: (Default)
...я бы хотела уметь капсулировать время под конкретные дела.
Я имею в виду вот что. Занялась я чем-нибудь... ну например, делаю что-нибудь кому-нибудь в подарок на день рождения, а этот день рождения через три дня и надо срочно, и у меня масса дел помимо. И я сворачиваю время строго под это дело, и теперь, когда я внутри этой временной капсулки занимаюсь тем рукоделием, под которое ее завела — в реальном мире для меня время не проходит, я выхожу из капсулки в ту же минуту, когда и взялась за что я там взялась — за стек для лепки, за иголку, за клей и ножницы.
Или, например, надо мне собрать рюкзак куда-то ехать — и пока я собираю рюкзак, время не проходит, и нет проблемы не успеть к поезду, потому что не могу найти расческу или туфельки к игровому прикиду.
Из капсулки можно выходить, заниматься другими делами, а когда надо снова вернуться к этому делу — открыть ее снова, и время для тебя снова остановится.
А когда дело сделано и эта капсулка больше не нужна, ее можно уничтожить.

Это все на самом деле про две вещи: либо про то, чтобы все успевать, либо про бессмертие — маленькое, локальное, по кусочкам — пока не дошьешь сумку или не допишешь повесть, пока не допрядешь кудель, игла в яйце, а яйцо в утке, а сундук на острове Буяне.
Маленькое и сказочное, без обреченности бессмертию, как у Агасфера или как у множества искавших абсолютного бессмертия персонажей.

Я бы делала для остановленного времени мешочки, вышивала их разными узорами — делая, естественно, капсулки со временем под вышивку — и развешивала их на кухне, и моя кухня напоминала бы ведьмино логово. На мешочки я бы крупными стежками пришивала бумажки с подписью, что именно тут закапсулировано — шитье, недочитанная книга, недоделанная кукла, завтрашний сбор рюкзака (я никогда не собираю рюкзак заранее — отнимает больше времени и все равно в последний момент вспомнишь о чем-то таком, из-за чего все придется вытаскивать и потом складывать обратно).
Хотя, зная меня, легче предположить скорее коробочки — много-много мелких коробочек и шкатулочек в отделениях секретера, где сейчас лежат пластилин, паперклей с ладоллом, наждачка, стеки, кисти, краски, лаки и бумага для записей. И на коробочках — прилепленные скотчем или просто так с помощью честного слова и такой-то матери прилаженные бумажки с надписями, в какой коробочке на что время. И мое постоянное, гостям: "Не трогай, ну рассыпется же время и я потом буду снова собирать и капсулировать, ну блин!.."

... Интересно, что будет происходить с закапсулированным временем, когда умрет его владелец? Ведь когда-то мы все умираем, даже те, чья смерть на конце иглы, а игла на острове Буяне.

Подумала, не завести ли тэг "полезные заклинания". Но, наверное, нет смысла — все равно это журнал "Магия и жизнь", и не так много у меня записей, чтобы по этому тэгу было долго искать.
gorgulenok: (горгуленок)
... снова преследует ощущение, что я не замечаю или забыла что-то очень важное.

Profile

gorgulenok: (Default)
gorgulenok

June 2017

S M T W T F S
     123
456 78 910
11121314151617
18192021222324
252627282930 

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 26th, 2017 06:42 am
Powered by Dreamwidth Studios