gorgulenok: (горгуленок)
Читаю "Вулфхолл".
Читаю по-русски, не в оригинале.

"...Мор — светило из иной сферы — при встречах удостаивает его лишь кивком, и каждый раз он чувствует искушение спросить: с вами что-то не так? Или что-то не так со мной? Почему все, что вам известно, и все, что вы узнаете, подкрепляет ваши прежние убеждения? Вот в моем случае то, с чем ярое, во что вроде бы верил, мало-помалу рушится — то тут, то там. С каждым месяцем мои представления об этом мире делаются все хлипче; и о мире ином — тоже".

С вами обоими все так, мастер Кромвель, милорд. Просто это разница между человеком, который знал, почему считает то, что считает, и человеком, который этого не знал. Когда человек знает, о чем его убеждения, почему они именно такие — он реже сталкивается с тем, что действительно способно их разрушить, а не уточнить и не подкрепить. Он знает ответы на вопросы, приводящие в смятение профана; его взгляды — система, сформировавшая и формирующая его душу и его разум.

Разумеется, и такой человек может менять свои убеждения; но это бывает совсем иначе и очень редко.
В том же, во что веришь случайно, не зная оснований своей веры, естественно менять взгляды, столкнувшись с тем, что им противоречит.
Вы не знали причин, почему вы католик, мастер Кромвель, когда исповедовали догматы католицизма. Но милорд канцлер читал Писание и без Лютера; Лютер не сказал ему ничего нового.

Правда, еще часто случается, что человек не знает, почему он в чем-то убежден, но смертельно боится потерять эти убеждения. Они дают ему твердую землю под ногами; веру в свою правоту и в то, что он хороший, возможность быть вместе с теми, с кем он привык быть. И тогда этот человек будет отмахиваться от всего, что им противоречит; он не будет слушать, он постарается не слышать, не понять, понять превратно — лишь бы не оказаться переубежденным.

И происходит странное: люди с твердыми убеждениями, рожденными знанием и ценностями, начинают опасаться, не держатся ли они за эти убеждения только потому что боятся их сменить. Потому что во многом между убежденным человеком и тем, кто боится потерять опору, действительно есть сходство. И у того и у другого есть люди, с которыми свела их близость взглядов, есть образ жизни, связанный с этими взглядами, привычки, любви и нелюбви. Сам язык, которым человек говорит, происходит от этих взглядов. Все это страшно потерять, и человек мыслящий не может не отдавать себе отчета в этом страхе.
А зная в себе этот страх, не может быть до конца уверенным, что не страх движет им, когда он полагает чушью аргументы своего противника.
Но все-таки твердость в убеждениях существует на самом деле.

Два с половиной столетия, мастер Кромвель, между вами и теорией общественного договора; и поэтому если я скажу, что в ваше время пересматривался общественный договор, вы не поймете меня. Но вы, должно быть, видите сами, что у вас на глазах меняется мир людской, и то, что было невозможным при ваших дедах, становится возможным, а то, что было похвальным, начинает осуждаться — взять хотя бы Бекета, святого Фому Кентерберийского, и общепринятое отношение к нему.

Я совсем не представляю вас, мастер Кромвель, не персонажем "Вулфхолла", а тем человеком, которым вы были в вашем XVI веке. Но и в романе вы плохо понятны мне. Будто стекло стоит, и все ваши чувства и мысли — за ним: вроде показаны, вроде вижу, а ощутить не могу.

Но книга цепляет, затягивает, хотя чем — не могу сказать точно. Не происходит ничего, чего я бы уже не знала заранее — из истории. Может быть, как раз сочетанием современного языка и этой предопределенности всех событий.
Мы знаем, что король разведется с Екатериной Арагонской. Мы знаем, что он женится на Анне Болейн. Мы знаем, что для этого он порвет с Римско-Католической Церковью и станет основателем Англиканской. Мы знаем, какая судьба ждет и Уолси, и Мора, и — позже — Кромвеля. Вот они в тексте живые, что-то говорят, радуются и печалятся, смеются и плачут — а ты знаешь, что с каждым из них будет дальше.

Ну и да — перевод офигенный.
Может быть, конечно, не стоит так говорить, когда не видела оригинала. Но язык потрясающий, да даже по процитированному отрывку понятно, наверное.
gorgulenok: (горгуленок)
Народ, а как вам кажется, какие профессии в наше время хорошо подошли бы для расследователя в классическом детективе?
Понятно, что на самом деле хороший автор может сделать расследователем кого угодно. Мисс Марпл — просто старая дева с широким кругом знакомств и большим жизненным опытом. У Честертона есть расследователи, чей основной род занятий никак не намекает на то, что этому человеку когда-то может потребоваться расследовать что бы то ни было — Гэбриэл Гейл, например, художник, и так далее.
Но тем не менее, если мы хотим такую профессию, вообще род занятий, который бы объяснял, почему этот человек раз за разом соприкасается с преступлением и расследует его — что это могут быть за профессии?

Служащий полиции — ну, это понятно. У Сименона, например. (Кстати, я это считаю не очень хорошим вариантом. Идеология классического детектива — в том, что загадку может решить человек, у которого единственный ресурс для этого — мозги. А полицейский неизбежно обладает множеством спецсредств. Исключение — полиция до начала XIX века, то есть до Видока.)

Частный детектив. Шерлок Холмс, Эркюль Пуаро.
Адвокат. Перри Мейсон, например, но это специфический подвид детектива — когда истина выясняется на суде. С другой стороны, вообще-то историю с детективом-юристом можно строить и по-другому — по той же схеме, как с любым другим расследователем. У детектива-юриста то преимущество, что он имеет дело с разными человеческими обстоятельствами, и в отличие от остальных видов расследователей хорошо знает законодательство — поэтому может увидеть, например, мотив там, где его не увидит человек, не представляющий, что такую схему вообще можно построить.

Священник. Отец Браун. Если действие происходит в средневековой Европе, то еще лучше, чем собственно священник, подходит нищенствующий монах (то есть францисканец или доминиканец — естественно, в те времена, когда эти ордена уже существовали). Еврейский детектив и раввин-расследователь — тоже очень занятный вариант.
Священник хороший вариант прежде всего потому, что этот человек соприкасается в жизни с огромным количеством очень разных людей, причем от него требуется вникать в их сомнения и проблемы, более того — давать им внятные советы по поводу этих самых сомнений и проблем. Плюс к этому за ним стоит долгая традиция гуманитарного знания.

В наше время забавным вариантом в качестве постоянного расследователя был бы психолог. Такой персонаж, который начинает работу с клиентом — и обнаруживает, что засада-то ни фига не только в психике.
Журналист часто бывает героем криминального романа, но не классического детектива. Теоретически, наверное, можно сделать журналиста расследователем именно в классическом детективе — но мешает то, что журналист обычно не может себе позволить долго размышлять в тишине над загадкой, не озвучивая никому промежуточные итоги этих размышлений, ему же материал нужен.

Сотрудника архива можно сделать расследователем в серии ретроспективных детективов — то есть таких, где преступление случилось много лет назад. Это может быть что-то, произошедшее двадцать-тридцать лет назад, когда часть очевидцев и участников еще жива, а может быть исторический детектив.

А кем еще может быть расследователь, как по-вашему?
gorgulenok: (мисс Марпл)
Я недавно прочитала "Слоны помнят" Агаты Кристи.
(Как вообще получается, что я у Агаты Кристи, при всей моей любви к ней и к жанру классического детектива вообще, до сих пор еще читала не все — очень просто: я сознательно растягиваю удовольствие на подольше.)
Вообще эта вещь, на мой взгляд, не самое лучшее, что у нее есть — там очень много сцен, которые кроме объема ничего не дают, там легко разгадывающийся сюжет. Ну то есть Кристи все равно Кристи, я люблю ее любую, но у нее действительно имхо есть вещи круче.

Но я обратила внимание вот на что.
Кто не читал — имейте в виду, дальше будут спойлеры, а для детектива это очень критично.

Read more... )
gorgulenok: (горгуленок)
За что я — в частности — люблю Дюма, так это за мелочи, на которые еще надо обратить внимание, и тонкий троллинг читателя.

Read more... )
gorgulenok: (горгуленок)
Перечитываю "Королеву Марго".
Растрепанная книжка, винно-красный переплет с золотыми буквами.
Как будто память обо всем, что я думала и чувствовала, когда читала ее раньше, въелась в страницы — именно эти. Они помнят мои глаза и пальцы, а я помню их.

Я помню, что когда я читала "Королеву Марго" подростком, мне казалось, что Коконнас интересен только как антитеза Ла Моля, и я не очень понимала, что в нем нашла Анриетта.
А сейчас, будучи взрослой, я перечитываю и думаю — блин, а насколько же Коконнас интересный и необычный персонаж, и как литературный герой, и как человек, если представить себе его реальным человеком.

В нем удивителен и как-то очень правдоподобен — при том, что я в реальности таких людей никогда не видела — контраст очень острого и мощного интеллекта и очень простых, как у хищного зверя, страстей: охотиться, убивать, любить.
В нем меньше сдержанности, чем в Ла Моле, и поэтому мне в подростковые годы казалось — исходя из собственного опыта — что в Ла Моле больше эмоциональной силы. А сейчас я понимаю, что нет, совсем нет. Сдержанность порождается не силой страсти как таковой, а страхом перед этой силой. У Ла Моля этот страх есть, у Коконнаса — нету совсем, только и всего.
Он человек, не боящийся себя, хотя почти любой другой бы на его месте такого себя — боялся.

И много, ох много моралей на самый разный вкус можно вывести из того, что два таких разных человека кончили свою жизнь одинаково.

А еще занятная штука — концепция возраста персонажей в романе.
Реальным историческим прототипам и Ла Моля, и Коконнаса было обоим в те годы что-то где-то за сороковник, и у обоих, естественно, было до ежа самого разного жизненного опыта. Дюма обоих очень сильно изменяет, так что на самом деле персонажи его книги — уже совершенно другие люди с другими биографиями, и возраст им делает около двадцати пяти лет. Но. При этом, если смотреть на них, забыв о заявленном автором возрасте, о постоянно повторяемом Маргаритой в адрес Ла Моля "юноша" и "ребенок" (что, в общем, скорее характеризует стиль их отношений, чем реальный возраст Ла Моля) — то видно, что психологически-то оба намного больше похожи на сорокалетних людей, чем на двадцатипятилетних.

В "Трех мушкетерах" четверо друзей — включая Атоса, хотя он среди них и самый старший — вполне ощущаются на свой возраст. Мушкетерская трилогия — она про развитие личности всех четверых, и хорошо видно, как они идут каждый к своей зрелости от "Трех мушкетеров" до "Двадцати лет спустя", а от "Двадцати лет спустя" до "Виконта де Бражелона". В "Королеве Марго" и Ла Моль, и Коконнас — уже глубоко зрелые люди, это ощущается по всем их словам и действиям, по всем мнениям, которые они высказывают, по всем решениям. Они решили, кем они будут, много лет назад — и стали.
Вообще, вся эта история — про очень взрослых людей. Пожалуй, только де Муи в каком-то смысле исключение.
gorgulenok: (горгуленок)
Перечитываю "Убийство Роджера Экройда". Почему-то я его с тех пор, как прочитала первый раз, ни разу не перечитывала (вообще-то Агату Кристи я люблю перечитывать, в детективах при перечитывании, когда уже знаешь разгадку, видишь много того, чего не заметила при первом прочтении).

Кто не читал эту вещь — под катом спойлеры, что особенно критично для детектива, и особенно для этого конкретного.
Спойлеры, как я и обещала... )
gorgulenok: (горгуленок)
Замечали ли вы когда-нибудь, что в страшных историях — в литературе, в кино и т.д. — действие чаще всего происходит осенью?
Это может не проговариваться прямо — хотя может и проговариваться — но по палым листьям и полуоблетевшим деревьям понятно, какое время года стоит на дворе во время повествования. По погоде с моросящими дождями и туманами, по пейзажам в багряно-ало-золотых или рыже-бурых тонах, по низкому сумеречному небу и так далее.

В принципе ужастик может приключиться в какое угодно время года, конечно. И в разное время у него будет чуть разная атрибутика, можно будет пользоваться разными средствами для нагнетания страха: зимой мороз хорошо создает объективную невозможность сбежать из страшного места, потому что тут же замерзнешь, весной ужас может усиливаться благодаря контрасту с оживающей природой (кроме того, страх, что весна вообще-то может и не прийти, посевы не взойдут, листвы не будет и так далее, сидит в людях европейской культуры очень глубоко, и на этих неосознаваемых, но мощных вещах можно играть).
Но осень в качестве антуража для ужастика естественнее всего. Зимой нет такого количества непонятных неопознаваемых шорохов, теней неочевидного происхождения, тумана, за которым может скрываться все, что угодно.
Ну и канун Всех Святых, конечно, куда ж без него.

Зимой гораздо естественнее рассказывается не ужастик, а сказка. "Снежная королева", "Серебряное копытце". Белые сугробы, полчища снежных хлопьев с неба, а ясными ночами месяц такой низкий, что можно потрогать.

Весной чаще происходит действие в повестях взросления. Во-первых, потому что весна и цветущее все на свете как бы символизирует юность, а во-вторых, потому что именно весной и в начале лета, до солнцестояния, происходят всякие последние звонки, выпускные балы, вручения аттестатов и прочее, вступление во взрослую жизнь, школьные друзья расстаются навсегда, все дела — и очень естественно вокруг этого закручивать фабулу повестей о юношестве. (Да, мне все это кажется надуманным и глупым, но вообще-то я просто не была частью соответствующей культуры — собственную школу я ненавидела, на выпускной пришла только для того, чтобы забрать аттестат и демонстративно уйти домой, и литературу о школьниках, естественно, не люблю. Люди, у которых была какая-то осмысленная школьная жизнь, скорее всего, воспринимают это иначе.)

Весной может происходит действие love-story, если персонажи — юные существа и у них, по крайней мере у девочки, все в первый раз. Цветущая черемуха, лепестки в волосах и все прочее.
Если персонажам уже достаточно много лет и у них всякий разный жизненный опыт за спиной, то действие скорее будет происходить летом — знойная страсть, все такое.

А вообще лето — это в книгах и фильмах такое нейтральное время по умолчанию. Летом удобно приключаться, потому что стужа под крышу не гонит. Летней ночью в лесу точно не замерзнешь насмерть, летом в случае чего куда легче найти еду, чем зимой, поэтому если не хочется добавлять героям проблем сверх тех, про которые сюжет — лето самое то.

...Я смотрю на бисер дождевых капель, дрожащих на узких ивовых листьях за окном, под низким бледно-серым бархатом неба, на рыжие листья и черные лужи на асфальте, на даже сквозь стекло ощущаемую тишину — о да, клише возникают не на пустом месте: октябрь мистики, октябрь страшных историй, октябрь Дикой Охоты зовет гулять.
Отворачиваюсь от окна, ставлю чайник, включаю погромче Manowar.
gorgulenok: (горгуленок)
Перечитываю "Грозовой перевал".
Я еще летом собиралась его перечитать, но тогда все было не до того.

Забавно, сколько всего нового видишь в книгах, которые не перечитывала с юности.
И обидно, что я ничего хорошего литературоведческого про эту книгу не читала. При том, что оно классика английской литературы и по идее про эту книгу должно быть много написано, а я даже не знаю, кого почитать на эту тему. Народ, если кто из вас читал какие-нибудь хорошие осмысленные книжки про "Грозовой перевал", скажем, с анализом мотиваций персонажей глубже, чем "она вышла замуж, чтобы стать богатой", с анализом происходящего сложнее, чем сентенции про мрачную тягостную атмосферу, и т.д. — скажите мне, что это было, ладно?
Я знаю, что они есть, но я не знаю, какие именно.

А еще вот какой вопрос хочу обсудить с теми, кто читал.
Read more... )
gorgulenok: (горгуленок)
Читаю "Томаса Рифмача" Эллен Кашнер — в первый раз, так случилось, что раньше я эту книгу не читала.
Так странно... Я знаю, что для многих людей она про волшебство, про романтику, про связь обычного мира с миром иных существ, и т.п. Для меня совсем нет.

Для меня она о человеке, который не в состоянии жить без зависимости — внутренней зависимости, я имею в виду, зависимость социальная — это то, что он себе не выбирает, просто так уж есть. О человеке сломанном — когда-то за пределами текста, мы не знаем когда и как, и кем, и чем, мы его видим уже таким. О том, как этот сломанный вообще-то человек при всем том способен на творчество, причем выдающееся творчество — и это убедительно, в это верится.
О том, как ни фига ему это творчество не помогает. Только становится причиной для другой, на порядки более сложной зависимости, чем предыдущие.

Мне от этой книги тяжело, больно, хочется глотнуть воздуха, хочется поверить во что-нибудь кроме этого текста, в другой мир, в другую жизнь — и я понимаю, отчетливо понимаю при этом, что для другого человека, не для меня, то же самое восприятие этой книги может быть спасительным. На самом-то деле ничто не исчезает только от того, что на него закрывают глаза. Это — тоже жизнь, так тоже бывает.

Оно круто, но чтоб я когда-нибудь стала это перечитывать.
gorgulenok: (горгуленок)
А вообще это забавная штука — насколько одни авторы пишут о себе и практически только о себе, и их вещи отдельным образом интересно читать параллельно с их биографиями, и насколько другие описывают совершенно иную реальность, чем их личные обстоятельства.
Разумеется, все равно всегда есть причина, почему именно этот человек захотел поговорить именно об этом. Но это более общая, что ли, причина, следствие не столько событий жизни автора, сколько того, как весь опыт его жизни переплавлялся в нем, какие вообще вопросы его волновали.

Меня всегда, когда я была мелкой, нечеловечески раздражали поиски прототипов персонажей и соответствий биографии у чуть ли не всех писателей подряд. Как будто человек обязан писать именно о своей реальной жизни и ничего придумать, вот просто тупо взять и придумать из головы, не в состоянии.
Но сейчас я понимаю, что куча авторов и правда многое берет из своего реального опыта.
Просто так делают далеко не все.

И вот вроде бы две сестры, Шарлотта и Эмили Бронте. Вроде бы обе жили очень похоже, только что Эмили большая затворница, у обеих одинаковое образование. Обе пишут и обе постоянно обсуждают друг с другом то, что пишут.
При этом Шарлотта Бронте пишет очень автобиографично, у большинства персонажей "Джен Эйр" есть прототипы, в очень многих эпизодах и деталях угадываются подробности ее собственной, в смысле автора, жизни.
А "Грозовой перевал" — книга вообще никаким образом не автобиографичная. Разве что дело происходит в тех самых вересковых пустошах, где жила сама Эмили Бронте — и, собственно, все.
Вот что сделало их людьми с настолько разным подходом к творчеству?

...А еще, чисто личная моя штука: как все-таки знакомство с оригиналами живописи, а не репродукциями, меняет отношение к ней и оценку ее автора. Если бы до выставки прерафаэлитов в ГМИИ я узнала, что "Грозовой перевал" впечатлил Россетти, я бы отреагировала на это как на что-то естественное — ну да, логично, что такая гениальная книга цепляет, вот и Россетти зацепила. А теперь, когда я знаю, как Россетти выглядит в реале, у меня реакция — блин, САМОГО Россетти эта книга впечатлила, надо же как, значит, я все-таки правильно ее оцениваю как гениальную.
gorgulenok: (горгуленок)
Ни разу до сих пор не обращала внимания, хотя "Джен Эйр" прочитала глубоко в детстве.
Когда Джен находит своих родственников Риверсов, их две сестры и брат, точно так же, как и Ридов — это ведь явно не случайно. Явно подразумевается, что она нашла нормальных, хороших кузин и кузена взамен тех, которые были ими только по названию — автор дает героине возможность еще раз прожить отношения с семьей, на сей раз — такими, какими они должны быть.

Больше того, ее кузена Рида зовут Джон, а ее вновь обретенного кузена — Сент-Джон Эйр Риверс. Как будто подчеркивается, что это тоже Джон, только правильный Джон, хороший, даже святой (разумеется, тут есть намек и на его миссионерскую деятельность).
И то, что Риверсы бедны, а Джен получает наследство и делит его с кузинами и кузеном — это явный перевертыш расклада с Ридами: Риды наоборот богаты, а Джен бедна.

...Читаю книжку про Шарлотту Бронте. Офигеть, сколько у нее в "Джен Эйр" автобиографических моментов. Я, разумеется, знала, что там многое взято из собственного опыта, но не представляла насколько.
gorgulenok: (горгуленок)
Странно все-таки, как одни вещи забываются, а другие застревают в памяти, хотя ничто не предвещало.

Я забыла, например, множество ролевых игр, на которых была. Не то что игровые события или вводную персонажа — сам факт, что я на этой игре была, иногда припоминается не сразу и с трудом. Я забыла множество мероприятий типа походов в театр или поездок куда-то, которые по идее предпринимаются как раз для того, чтобы оставить впечатления. Я забыла множество людей, которых знала.

А помню я, так остро причем, будто бы это только что происходило — как пару лет назад я сидела в Сокольниках на скамеечке и читала Ксавье де Монтепена.
Помню, что клонилось к вечеру и воздух был чуть зябким — идти было бы в самый раз, а сидеть на одном месте слегка, самую малость прохладно. И я думала, что надо бы уже встать и идти гулять дальше — но продолжала сидеть, потому что мне хотелось читать.
Помню, как думала о том, что в авантюрных романах XIX века, даже таких, которые, честно говоря, ну вот ни разу не Дюма, всегда есть те достоинства, которые современным авторам даются с большим трудом — легкость и динамичность действия, краткие емкие описания, лаконичный язык (я не думаю, что это заговор переводчиков, а на самом деле во всех этих романах он тяжеловесный), быстрая смена сцен.
Помню и скамеечку, и дорожку, на краю которой эта скамеечка стояла, и людей, которые изредка-изредка проходили мимо.
Помню, как в итоге встала, положила книгу в сумку и пошла дальше бродить, потому что начало темнеть и текст становилось уже не очень хорошо видно, а кроме того, на меня все время покушались комары.

Вроде бы ничего такого, что должно было бы запомниться, не было — а врезалось в память, непонятно почему.
gorgulenok: (горгуленок)
Подозреваю, что достаточно редкое, и из тех, которых по уму, наверное, следовало бы стесняться (я уже достаточно всех заинтриговала, правда?) — литературоведение мне в целом заведомо интереснее литературы. Интересен ли мне художественный текст, зависит от текста, а вот послесловие или предисловие к нему, даже тупое, даже написанное каким-нибудь злобствующим идиотом, мне будет любопытно в любом случае.

Ясен пень, что мне не без разницы, что собой это послесловие представляет. Лотман останется Лотманом, а дурак, пишущий о классовой борьбе у Дюма или убогом упадническом мировоззрении Эдгара По — дураком с классовой борьбой и упадническим мировоззрением. Но даже послесловие дурака с классовой борьбой везде где попало и упадническим мировоззрением я буду читать все равно — в том числе и в тех случаях, когда произведение, к которому это послесловие написано, я не дочитаю, потому что ну вот не тянет, не понравилось, не мое.

Естественно, с этим подходом — а у меня он был с тех самых пор, как я читать научилась — я в детстве наловила себе в голову до фига штампов самого дурного пошиба из тех самых советских послесловий, критических статей, учебников литературы и хрестоматий, от которых потом долго избавлялась. Потому что, положим, оценок, даваемых в этих учебниках, хрестоматиях и статьях, я не разделяла, плюсы и минусы меняла местами, но того, что зачастую чушь сам ракурс, с которого все рассматривается (то есть, словами Сириуса Блэка, мир не делится на хороших людей и Пожирателей Смерти), я понять еще не могла.

В юности я этой своей страсти к послесловиям и трактовкам стеснялась, как можно стесняться того, что слушаешь какую-нибудь попсовую группу или читаешь любовные романы (кстати, и любовных романов я в своей жизни какое-то количество тоже прочитала). Мне казалось, что интерес к литературоведению, даже высокого уровня, говорит о несамостоятельности моего мышления, о том, что мне нужна чужая точка зрения, чтобы иметь свою собственную, что непосредственно я воспринимать литературу не умею.

Сейчас я думаю, что дело не в этом. Дело в том, что я не вижу особенной разницы между жизнью и литературой, и себя воспринимаю как книжного персонажа. Таким образом, любой литературоведческий текст для меня становится своего рода учебником по естествознанию, трактатом о том, как устроен мир — моя книжная действительность. Он, конечно, может быть чепухой — но ведь пока не прочтешь, не узнаешь.

Я, конечно, легко могу представить себе человека, не интересующегося тем, как устроен мир — и, соответственно, книжного персонажа, не интересующегося литературоведением. Ни крестьянину, ни рыцарю не нужно знать ничего о мироустройстве — это нужно только алхимику и филиду.
А еще бывают те, кто все, что им нужно понимать о мире, понимают интуитивно, и им не нужны ни трактаты, ни учебники, ни энциклопедии. А еще бывают просто достаточно хорошо образованные люди, которым хватило, и теперь они уже заняты другим, и лишнее чтение все на ту же тему им лишнее. Словом, много чего бывает.
gorgulenok: (горгуленок)
... А когда месяц назад меня резко потянуло перечитать "Имя розы", я не знала, что прощаюсь. Я так и не убрала книгу на полку, и сейчас я достаю ее из-под подушки — черно-матовую с серебряными буквами, с обтрепанным надорванным корешком — я переворачиваю страницы наугад, я вспоминаю, вспоминаю...

Вильгельм осмотрел простыню и сказал: "Теперь все ясно".
"Так где же Беренгар?" — спросили у него.
"Не знаю", — ответил он.

"Нельзя безнаказанно посягать на имущество добрых христиан, иначе добрые христиане посчитают тебя разбойником".


"О лампаде позаботишься ты. Зайдешь на кухню в обед, возьмешь одну".
"Украсть?"
"Позаимствовать, во славу имени Господня".

"Вы говорите — еретик. Вы, затворники, чья жизнь начинается в замке и оканчивается в монастыре, думаете, что еретик — это мировоззрение, внушенное дьяволом. А это просто способ существовать. И это... И это было... что-то необыкновенное! Никаких господ. И Бог, как нам внушали, был за нас. Я не утверждаю, Вильгельм, что мы были правы. Ты и видишь-то сейчас меня тут потому, что я довольно быстро покинул тех... Но я никогда не мог понять ваши ученые разговоры о бедности Христа, о необходимости, о собственности, о владении... Говорят тебе, это был буйный карнавал, а на карнавалах все всегда вверх тормашками. Но затем приходит старость. И не делает нас мудрее, а делает жаднее. И вот теперь я — старый обжора... Еретика ты пошлешь на костер. А обжору?"

"Хорошо, ну а как же вы сами, — закричал я в ответ уже с каким-то яростным вызовом, — почему не говорите, на чьей вы стороне, на чьей стороне истина?"
Ответом Вильгельма было молчание. Не говоря ни единого слова, он медленно поднял и стал разглядывать на просвет обрабатываемую линзу. Наконец он опустил руку, навел линзу на железное точило и спросил меня: "Что это?"
"Точило. В увеличенном виде".
"Что ж. Самое большее, что в твоих силах, — это смотреть как можно лучше".


Смех и слезы средневековья. Его средневековья — и моего средневековья.
Я прощаюсь с тем, кто написал книгу, которая стала в свое время моей свободой.
gorgulenok: (горгуленок)
Взялась перечитывать "Имя розы" — я эту книгу перечитываю, как моя бабушка "Войну и мир", раз в несколько лет — и вижу вдруг то, что моя голова как-то пропускала раньше.
Вижу и... ой блин. Ой, это ж надо так.

Переписывая повесть, я не имею в виду никаких современных аллюзий. В те годы, когда судьба подбросила мне книгу аббата Валле, бытовало убеждение, что писать можно только с прицелом на современность и с умыслом изменить мир. Прошло десять лет, и все успокоились, признав за писателем кровное право писать из чистой любви к процессу. Это и позволяет мне рассказать совершенно свободно, просто ради удовольствия рассказывать, историю Адсона Мелькского, и ужасно приятно и утешительно думать, до чего она далека от сегодняшнего мира, откуда бдение разума, слава богу, выдворило всех чудовищ, которых некогда породил его сон. И до чего блистательно отсутствуют здесь любые отсылки к современности, любые наши сегодняшние тревоги и чаяния.

В то время, когда я "Имя розы" читала в первый раз — еще в "Иностранной литературе" — я еще не могла оценить эту иронию, банально не доросла. Видимо, поэтому и забыла этот кусок начисто. А позже пробегала глазами предисловие "Разумеется, рукопись" невнимательно, потому что не ощущала его самоценности, мне казалось, что оно тут чисто ради интертекста болтается.
gorgulenok: (горгуленок)
... правдоподобие в художественных книжках.
Ляпы, что во внутренней логике книги, что внешние фактологические, народ активно обсуждает и считает критичными недостатками. (Сейчас, я имею в виду — читатель XIX века настолько на это не заморачивался.)
Считается, что надо обязательно следить, чтобы с героями не случалось невозможного, чтобы хронология не делала невероятных петель, и тд и тп, в общем, добросовестный автор ляпов должен стараться не допускать.

Но при этом популярности книги они никогда не мешают.
Нельзя сказать, что произведения, где погрешностей против логики или против естественно-научных законов много, читают меньше и любят меньше, а те, в которых их почти или совсем нет — больше.
gorgulenok: (горгуленок)
Перечитывала конандойлевскую "Пеструю ленту", и вдруг обратила внимание на то, чего не замечала раньше — на то, что это ни фига не история с хорошим концом.
То есть да, как детектив рассказ кончается благополучно — преступник был найден и понес кару, даже его последнее преступление удалось предотвратить.
А вот если рассматривать его не только с точки зрения детективной загадки, но просто как историю про людей, то в самом начале Уотсон говорит вот что:

"Вероятно, я бы и раньше опубликовал свои записи, но я дал слово держать это дело в тайне и освободился от своего слова лишь месяц назад, после безвременной кончины той женщины, которой оно было дано".

Этой женщиной могла быть, безусловно, только Элен Стоунер.
Знаете что мне это напоминает, моментально и так, что невозможно отделаться? Последние строки уайльдовской сказки "Мальчик-звезда":

"Но правил он недолго. Слишком велики были его муки, слишком тяжкому подвергся он испытанию — и спустя три года он умер. А преемник его был тираном".

Действие "Пестрой ленты" происходит в апреле в 1888 году — Уотсон указывает точную дату. Рассказ впервые был опубликован в феврале 1892 года.
(Вообще я впервые как следует представила себе, каким образом должны были восприниматься рассказы о сыщике, живущем вот прямо тут, в том же городе, выходящие практически в реальном времени и написанные от лица его помощника — даже если все знают, что автор на самом деле Артур Конан Дойль, все равно.)

Таким образом, примерно три года Элен и прожила после своего спасения.
Мне раньше это так не бросалось в глаза.

Вообще же "Пестрая лента" в гораздо большей степени триллер, чем детектив. То есть строится она как детектив, с загадкой преступления, которую нужно разгадать, с сыщиком, с жертвой готовящегося преступления, просящей о помощи — но кто именно убил Джулию и планировал убить Элен, понятно на самом деле сразу, весь вопрос в том, как он это сделал, а до ответа на этот вопрос додуматься логически невозможно, пока Холмс не осмотрел комнату Джулии.
Но рассказ держит в напряжении все равно. Держит в напряжении он не потому что неизвестно, кто убийца, а потому что страшно.

Странная смерть Джулии, странный свист, который становится предвестником смерти от неизвестно чего, по непонятной причине, странные предсмертные слова, совпадение деталей — одна из сестер собиралась выйти замуж, и вторая тоже, вторая теперь ночует в спальне первой, первая перед смертью слышала свист, и вторая теперь слышит его же — одиночество предполагаемой жертвы, плюс затрагивающие в читателе очень мощные бессознательные струны моменты пограничного состояния — невеста, уже не девушка, еще не замужняя женщина — в котором небытие близко, как близко оно на любой границе вообще, — словом, все это создает триллер.
И да, не знаю кого как, а меня до сих пор цепляет.

Вообще между детективом и литературой ужаса не просто много общего, а очень тонкая грань. "Собака Баскервилей" не цепляла бы так своей загадкой, если бы не атмосфера — если бы не болота, и родовое проклятие, и страх сверхъестественного. У Агаты Кристи полно пугающих вещей, хотя пугают они совсем не так, как у Конан Дойля, и совсем не так, как у Эдгара По — не нагнетаемой атмосферой ужастика, а разрывом привычного, внезапной опасностью, внезапным пониманием, что все не так, как кажется.
Кристи в своей автобиографии рассказывает, как ее сестра Маргарет в детстве играла с ней в "старшую сестру" — суть игры была в том, что якобы у них есть еще одна сестра, сумасшедшая и очень страшная, как две капли воды похожая на Маргарет, которая иногда приходит и притворяется ею.
Так вот, я бы сказала, что все страшное в ее вещах сродни этой игре. Ты думаешь, что видишь одно, а на самом деле видишь другое. Мир не то, чем кажется.

У связи детектива со страхом много причин, одна из них вот какая — не в теории, не в языке, а de facto страх и рациональное мышление представляют собой антитезу. Панический страх мешает прежде всего думать. Поскольку детектив (я говорю о классическом детективе, понятное дело, о криминальном романе вообще речь не идет) испытывает мышление героя-расследователя — испытанием его становится страх. Если логическое мышление выводится в произведении ценностью, то страх — это антиценность.

Особенно хорошо это видно в детективах Честертона, где эта идея проговаривается практически прямо и иллюстрируется очень ярко. Атмосфера жути нагнетается, нагнетается, нагнетается, кажется, что тут все полная жуть — пока отец Браун не дает ситуации объяснение, и внезапно становится ясно, что произошедшее прискорбно, а отнюдь не страшно.
Но и "Собака Баскервилей", например, иллюстрирует ту же идею. Пока не перестанешь бояться легенды, воя над болотами и разных странных деталей — смысла этого всего понять не сможешь.

Именно в этом, мне кажется, причина того, что ролевые игры в детектив часто оказываются неудачными, никакими. Катарсис детектива — в том, что страшное, став понятным, страшным быть перестало; именно этот страх и избавление от страха на детективных играх обычно не моделируют.
gorgulenok: (горгуленок)
— Знаю, — молвила Медб, — что одолела нынче немощь Конхобара в Эмайн. Побывали там мои гонцы и нечего нам страшиться уладов. Ответь не тая, о Фейдельм, Фейдельм-ведунья, что видишь ты, глядя на войско?
— Красное вижу на всех, алое вижу.

— Овладела немощь Кускрайдом Менд Маха, сыном Конхобара, на Инне Кускрайд. Побывали там мои гонцы и нечего нам страшиться уладов. Ответь не тая, о Фейдельм, Фейдельм-ведунья, что видишь ты, глядя на войско?
— Красное вижу на всех, алое вижу.

— Немощью охвачен Эоган, сын Дуртахта в Рат Айртир. Побывали там мои гонцы и нечего нам страшиться уладов. Ответь же не тая, о Фейдельм, Фейдельм-ведунья, что видишь ты, глядя на войско?
— Красное вижу на всех, алое вижу.


Да, я впала в детство и читаю "Похищение быка из Куальнге".
О Кухулин.
Было же время, когда он меня раздражал, с ума сойти.

От вязи слов, от певучего их колдовства я впадаю в состояние, близкое к трансовому — без дней и часов, где время измеряется эпохами и кажется, его можно потрогать — алое от крови, золотое от солнца, лазурное от неба, серое от камней, возложенных над мертвыми кайрном, желтовато-ломкое от бумажных страниц.
Я выхожу из дома — и вокруг меня март, непомерно ранняя весна, зеленая мартовская трава и набухшие почки на деревьях.
Я возвращаюсь — чтобы читать о ребенке, побеждавшем взрослых мужчин, о том, как в семь лет он принял оружие от своего короля, чтобы не прожить долгой жизни и чтобы оставить долгую память — сам отлично понимая, какой выбор делает.
Я снова выглядываю за окно, в щедрое ясное тепло, в конец марта, теплом превосходящий иной апрель, как семилетний Кухулин иного взрослого воина — и думаю о том, как странно, когда весь мир вдруг начинает рассказывать одну и ту же историю.

Я почти отвыкла от этой речи, от ее текучего ритма, от простоты трагедии, от вещей, названных своими именами — любовь, храбрость, верность, смерть, рок.
Я возвращаюсь в сагу, как возвращаются домой.
gorgulenok: (горгуленок)
Это опять-таки вещь, на которую я не обращала внимания раньше. Про Волдеморта.

Read more... )
gorgulenok: (горгуленок)
Внезапно я поняла, на что для меня похож Запретный лес (в "Гарри Поттере" который) — он общим ощущением дико напоминает мне Лосиный Остров.

Profile

gorgulenok: (Default)
gorgulenok

September 2017

S M T W T F S
      12
3456 789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 25th, 2017 01:30 pm
Powered by Dreamwidth Studios