gorgulenok: (Default)
Осень в Москву пришла в прошлую субботу.
Это очень странная по-своему штука — смена сезонов. Похожая немножко на те уличные часы, у которых стрелка не движется медленно, невидимо для человеческого глаза, а хоп — и перещелкивается на одно деление.

Еще может быть тепло, еще может быть ясно, еще даже не начали желтеть листья — но уже не лето. Это чувствуется в том, как пахнет воздух. В том, как неуловимо иначе стали выглядеть предметы и тени. Не знаю, будет ли понятно то, как я это скажу — летняя трансцендентность сменилась имманентностью ранней осени. Даль лесов и полей, стихии жары и гроз сменились конкретикой рябиновой грозди, дождевой капли, спелого кабачка на рыночном прилавке.
Трансцендентность бытия вернется поздней осенью, когда за лаконичностью нагих ветвей и тонкой наледи черных луж станет угадываться что-то другое, большее, неназываемое и непостижимое.

И это тоже произойдет внезапно, в одну очень определенную ночь.
Выйдешь на улицу — и поймешь, что время года сменилось.

Так бывает не только с сезонами.
Когда мне было тринадцать лет, однажды летом — я хорошо помню это, я сидела в мансарде на даче, среди старых пластинок и книжек, время шло к вечеру — меня вдруг накрыло осознанием: детство закончилось, заканчивается вот сейчас. Я перестаю быть ребенком прямо в эти минуты. Все, чего я не успела из возможного только в детстве — я не успела. Именно тогда, кажется, я первый раз ощутила, что меня тоже, как и всех людей, касается время, что со мной происходят те же необратимые изменения, что и с другими людьми. До принятия собственной смертности я не дошла тогда, это случилось намного позже. Но, в общем, это была глубокая горечь и грусть.

Через некоторое время я сама смеялась над собой — наслушалась и начиталась всяких позднесоветских рыданий по уходящему детству в книжках и песнях, вот и придумала уходящее детство себе, великая трагедь, все дела. Даже если относиться ко всему этому вою серьезно, что за особая веха у меня сейчас? До аттестата еще много лет, что у меня сейчас нафиг кончается и почему?

Но спустя много лет я знаю, что да — мое детство действительно кончилось именно тогда.
Дальше уже была юность.
Меня действительно окружающий мир выпихивал во взрослую жизнь раньше, чем я до нее дозрела, но дело не в этом. В то лето, в те мои тринадцать детство закончилось внутри меня. Это не сделало меня автоматически взрослой — у меня, к сожалению, совершенно не было отрочества в социальном смысле, времени ученичества и приобретения первичных навыков, по-моему, его вообще в нашей современной культуре не предусмотрено — но ребенком я быть перестала.

Причем поняла, что рубеж был именно тогда, я только посмотрев на все то время с расстояния, с высоты тридцатилетия.

В тридцать четыре меня похожим образом накрыло ощущение, что молодость прошла. Совершенно необъяснимое, без всяких рациональных причин. Почему-то в голове постоянно вертелось "Уже богов — не те уже щедроты", хотя я сама при этом понимала, что глупость какая-то.

Не знаю, скажу ли я в шестьдесят или семьдесят, что моя молодость действительно закончилась именно тогда.
Сейчас мне кажется, что все по-прежнему.

Я смотрю на деревья, которые скоро станут скидывать листву, и думаю: знает ли дерево, что близится осень? А знает ли дерево, что близится конец его жизни? Что оно с каждым годом дряхлеет, и однажды или засохнет, или его свалит ветром, и с каждым следующим днем этот день все ближе — знает ли?
Я хочу быть как дерево.

...Да, если кто хочет поздравить — я завтра специальный пост напишу (тьфу-тьфу-тьфу, если ничего не случится). А это просто так, воспоминания и соображения всякие. Кончается мой личный год, вот и вспоминается всякое.
gorgulenok: (горгуленок)
Февраль — любого года — тот месяц, когда то и дело мне слышится далекий едва различимый вой.
Воют собаки, воют снежные духи, воет вьюга, воет что-то, чему нет названия. За окном, за стенами, когда я сижу дома, за бетонными заборами и арками, ведущими во дворы — когда иду по улице. За кромкой видимого мира.
Воет одичалая уставшая зима.

Леденцовый свет окон, фонари, снег — и вой.
Будто весь современный город — видимость, декорация, а под этой декорацией — неушедшее вечное средневековье с его безбрежными лесами и крохотными поселениями, с его людоедами-волками и людским страхом перед ними.
gorgulenok: (горгуленок)
Никак не могу заставить себя убрать елку. И старый Новый год уже прошел, и православное Крещение, можно сказать, уже прошло — но она такая славная, яркая, уютная, и у меня рука не поднимается.

Игрушки на ней совершенно разного возраста, и я даже если про какую-то не помню, откуда и с каких времен она у меня — по стилистике могу догадаться, когда ее сделали.
Вот несколько стеклянных цветных шишек, одна из них старше остальных — я это помню, но по ней и видно: на ней нету белого искрящегося напыления, изображающего иней, его стали делать чуть позже, зато у нее тщательней сделаны чешуйки у самого верха, где теоретически, будь она настоящей еловой шишкой, она крепилась бы к ветке.
Шишек с инеем три — розовая, бледно-лиловая и золотисто-желтая. Когда-то были еще голубая и зеленая, но они разбились, а когда, не помню.
Зеленовато-золотистая блестящая девочка, нарочито грубовато сделанная, косоглазая и с очень довольным, хотя и чуть дебильным выражением схематично-небрежно нарисованного лица (я именно о ней всегда думала, когда слышала никитинское про "ты их лепишь плоховато, ты их любишь маловато" — но надо сказать, что елочная игрушка, которую вспоминаешь в связи с совершенно далеким от Нового года стихотворением, явно чем-то тем не менее крута).
Это игрушки семидесятых-восьмидесятых — на самом деле тогда елочные игрушки были, насколько я помню, редкостно однотипными и некрасивыми, но сохранились из них лучшие, и сейчас они мне нравятся.

В детстве я любила старинные игрушки, те, которые были намного старше меня. Я помню арлекина на прищепке, у него был ярко-лиловый клетчатый костюм. Мне смутно кажется, что была еще коломбина в характерной коломбинистой полумаске, но может быть, мне просто кто-то из взрослых рассказывал про персонажей комедии дель арте, и я представила себе ее так ярко, что она отложилась в голове как реальная картинка. Вообще, чем глубже в детство, тем больше у меня в памяти путаются реальные события и фантазии — и поэтому детство кажется очень ярким, очень волшебным, очень насыщенным событиями и опытом.

Еще был, кажется, клоун с мячиками и то ли попугай, то ли какая-то сказочная птица — розовая и хохлатая.
Были две хлопушки — голубая с серебром и оранжевая с золотом, похожие на огромные конфеты. Не знаю, откуда они взялись, но разрывать их всем было слишком жалко, и их так и вешали на елку, как украшения.
Куда потом все это делось, я не знаю — что-то, наверное, у родителей, а что-то сгинуло в многочисленных наших переездах и разных житейских поворотах.
И еще была гирлянда — ее вешали не каждый Новый год, с ней было много хлопот, но как же меня от нее вштыривало, кто бы знал. Ее одной хватало, чтобы сказка врывалась в мир, чтобы становилась реальнее реальности.
Она была сделана в виде свечечек, горящих разными цветами, и если я правильно помню, их нужно было прищепками крепить к веткам елки.

Сейчас, когда у меня снова появилась новогодняя гирлянда — современная, не похожая на ту, намного более простая в обращении, но тоже сияющая разноцветными огоньками, отражающимися в шарах, мерцающими среди мишуры — я, зажигая ее, ощущаю то же самое: как распахивается сияющая волшебная сказка, мир, обычно скрытый. (Здесь нужно оговориться, чтобы быть правильно понятой: я вообще-то постоянно живу в мире сказки, точнее, сказания, где-то на грани эпоса и романа. Но это другое. Будни персонажа сказки ли, саги ли, приключенческого романа ли — это все равно будни. В них много места труду, в них есть место и слезам, и трагедии, а повествованием, не похожим на то, что обычно подается под названием "реальная жизнь", их делает осмысленность всего. Мир новогоднего волшебства — он совершенно другой.)

Самые красивые мои елочные игрушки — рубежа девяностых-двухтысячных. Это ангелочки с позолотой, скопированные с дореволюционных, и наоборот очень современное крафтовое золотое сердце, усыпанное темно-бордовым бисером, это бубенчики и колокольчики, и надверные рождественские украшения, и пышная мишура.
Они, наверное, самые разные, на них меньше всего отпечаток тех лет, когда они были сделаны — просто про них про все я помню, откуда именно они у меня взялись и когда. Большую часть подарила мама после того, как я стала жить от родителей отдельно, что-то — друзья, что-то купила я сама, потому что внезапно захотелось.

А очень узнаваемая штука, по которой будет сразу видно нынешний стиль украшений — это матовые шары разных размеров и разных оттенков: болотно-зеленый, изумрудно-зеленый, цвета бирюзы, темно-синий, будто бархатный (и точно такого же темно-синего цвета, но блестящий, а не матовый), тускло-желтый, рубиново-красный. Они висят сейчас вперемешку с усыпанными блестками и яркими, с колокольчиками, шишками, ангелочками и прочим. Сияние гирлянды то тонет в них, то вспыхивает многоцветными отблесками.

Ну и вот как я все это сниму?
gorgulenok: (горгуленок)
А в самом сердце зимы гуляет неожиданно весенний ветер.
И сырой воздух кружит голову, бродит в крови — а в любой момент могут подступить, будто сказочные войска, трескучие морозы.

Есть два вида самой силы, самой сути, самого-самого в чем бы то ни было.
Больше всего знакомо нам то, о чем говорят "самый темный час всегда бывает перед рассветом". Кульминация истории, за которой всегда следует развязка.

Но есть другая самая суть.
Не предрассветный час, а полночь.
Чаща леса, за которой он совсем не заканчивается — наоборот, она находится в его центре, и выбираться оттуда долго. Середина книги. Избушка бабы Яги находится в чаще леса — и ни волшебные дикие места не кончаются за ней, ни сказка обычно не заканчивается на том, что герой покидает избушку бабы Яги.

В кульминации есть отчаянное противостояние, выплеск всех сил, поднятых со дна — а в той глубине и глуши, которая находится в середине, есть лишь спокойствие и сокровенная суть.
Но штука в том, что в слишком маленьких вещах — короткой зиме или коротком лете, вытоптанном вдоль и поперек лесе, истории, где мало всего происходит, ночи, изожженной электрическим светом, когда полночь еще вечер — эта самая глубина и глушь теряется, ускользает из ощущений.

Не знаю, дело ли в том, что кульминацию вообще невозможно не заметить, или в том, что наша культура, та, внутри которой мы живем, не позволяет не заметить кульминации, но позволяет стирать, сводить на нет ту самую чащу, полночь, ту самую глубину вещи. Не то чтобы стремится ее уничтожить — нет, этого я не скажу — но позволяет не ожидать и не искать ее, в то время как кульминационный взрыв — то, что предполагается, то, чего ожидают как манифестации явления, что ли.
Но современные вещи — современное повествование, современный праздник, современное действо, современные представления о том или ином — стремятся к тому, чтобы соединить "самую суть" с кульминацией.
Не всегда получается.
И когда не получается, то яркий огонь Вечности отблесками играет во всем — от начала до самой глуби, от самой глуби до кульминации, от кульминации до конца.
gorgulenok: (горгуленок)
Когда я была маленькой, я услышала, не помню, от кого в первый раз, что в лесу есть опушка, а еще есть чаща. Опушку леса я, разумеется, могла себе представить — там реже растут деревья, и в просветы между ними видна луговина, там сплошь тропинки, и грибы уже все собрали до меня (этот предрассудок про отсутствие грибов на опушке меня, кстати, постоянно подводил и подводит), но зато там точно не заблудишься, потому что выход из леса виден.
А вот чаща меня страшно интриговала.

Я пыталась себе ее представить — вековые деревья такой высоты, что из-за них почти не видно неба, седые от мха стволы, широкие раскидистые лапы или кроны, звери, которые чувствуют себя здесь так же свободно, как я дома, сумрак, бурелом.
В самой чаще глухого леса стояла избушка, и в ней жила баба Яга.

Все, что я видела в настоящих лесах своего детства, не дотягивало до моего представления о чаще, хотя в них были и довольно старые деревья, и напластования мха, и буреломы.
Обычно во время похода в лес я рано или поздно выходила к болоту — места были такие, где в какую сторону ни иди, выйдешь либо к болоту, либо в цивилизацию — и старшие, которые были со мной, говорили: все, дальше увязнем на фиг, там совсем уже болото, пошли обратно.
Поэтому я предполагала, что чаща находится где-то за болотом.

Меня так завораживала не только чаща, но и вообще любая глубина, любое средоточие чего бы то ни было. В сказках именно там всегда мало того что происходит все самое интересное, там находятся причины всех событий, происходящих на перифериях: в самой чаще глухого леса, в самом сердце неприступных гор.

Потом, когда я выросла и начала что-то понимать о расстояниях, площадях и границах расположения, я осознала, что если я прошла лес весь целиком — наверное, его чащу я тоже прошла, если считать, что в нем вообще была чаща. И вообще, если я что-то обошла целиком — то в самом сердце я, вероятно, была тоже.
Но от этого ничего не изменилось.
Я по-прежнему считала, что я не дошла до чащи — потому что чаща такого леса, который можно пройти за полдня, просто невидима, вот и все. Она не здесь. Поэтому я в нее и не попала.
И та же фигня с "самым сердцем" чего угодно другого.

...И вот сейчас первый раз в жизни я ощутила себя в Самом Сердце Зимы.
Раньше почему-то самая долгая ночь проходила — а я не ощущала, что я в сердце зимы, так же как не ощущала в детстве, что я в чаще леса. Мне всегда казалось, что я видела только опушку, ну и немножко дальше нее. Ни морозы, ни снегопады, ни сумерки в три часа дня не давали мне ощущение, что вот она, глубина зимы, зимы как стихии, я внутри нее, в самом центре, и любое движение отсюда будет движением к выходу.
А вот сейчас я это чувствую.
Меня настигла Суть.

Теперь, пожалуй, можно и Новый год отметить.

..!

Dec. 6th, 2016 01:05 am
gorgulenok: (горгуленок)
Безумный символ среди безумных кустов и снегов, который [livejournal.com profile] riidekast сфотографировал:

Безумный символ... )

Безумный и концептуальный.

А вообще — воскресенье, 21 км берегом Яузы под снег и разговор (сколько это было в километрах, стало потом известно по карте, а тогда просто шли да шли), закоулки мироздания, места, где мир кончается и начинается вновь — и река, бесконечно родная река моего детства, горбатые мосты и черная вода.
gorgulenok: (горгуленок)
С тех пор, как ко мне в сказку провели интернет, я обнаружила, что о сказке, как и о личной жизни, невозможно писать в реальном времени. То боишься сглазить, то кого-нибудь обидеть, то еще что-нибудь.
А с другой стороны, сказка — не личная жизнь, сказку надо рассказывать.
Конечно, это можно делать по старинке постфактум, но возможность рассказывать прямо по ходу дела, из избушки бабы Яги, логова дракона или замка Синей Бороды — соблазняет. Вроде как зачем же в сказку провели интернет, если не за этим.

...Я пишу это, сидя в монастырской пристройке, у полукруглого широкого окошка с частым переплетом, за дверью в клетке бормочут и галдят птицы, по длинным коридорам с тяжелыми дверями и засовами бродят привидения.
Времена года окончательно перестали притворяться, что они сменяющие друг друга по законам природы периоды, а не миры, каждый со своими законами, становящиеся реальностью, когда им взбредет в голову — и в конце ноября уже больше месяца как зима, а я давно уже не смотрю на календарь.
В моем мире нет календаря, нет законов природы, а есть взаимозависимость символов: сделаешь одно — будет другое.

Друзья мои, персонажи рыцарских легенд, авантюрных романов, фантастического будущего и прочего — вы тоже замечали, как трудно рассказывать о своем настоящем в настоящем времени?
gorgulenok: (горгуленок)
В стране моего детства, где я больше почти не бываю, мама рассказывает, что сейчас вот так.

Фотка ночная архетипическая )
gorgulenok: (горгуленок)
...я без сомнений знала, что яблоки и звезды — что-то из одной оперы. Я запрокидывала голову, глядела в августовское ночное небо — и видела там те и другие. И те и другие созревали и падали, созревая — яблоки чаще, звезды реже.

В московском небе, тусклом из-за подсветок, почти не видно звезд. То есть нет, я различаю Большую Медведицу, Кассиопею и т.д., но они блеклые, и в голову не придет мысль, что они висят в небе, как на ветках висят яблоки.
И падающих звезд я больше совсем уже не вижу.

Зато вижу, как в ночном небе огоньки самолетов летят в Шереметьево.
Дальние дороги нашего времени — небесные дороги.

Чайки

May. 11th, 2016 11:24 am
gorgulenok: (горгуленок)
В Останкине развелись чайки. Когда я была маленькой, я их даже на прудах не помню — а сейчас без конца встречаю в глубинах дворов и на улицах. Понятно, что сюда они залетают с прудов, но все-таки.

Дом с башней, над башней кружит чайка. Пролетает над острой крышей, почти касаясь крылом, и взмывает вверх, потом еще и еще раз. Потом снова — и тут из-за конуса крыши взлетает ворона, кидается на чайку. Та летит прочь.
Схватка черной и белой птицы.
Черная птица отгоняет белую от гнезда.
И вся эта притча — в голубом-голубом ясном небе.
В считаные секунды.

Крики чаек резки и тревожны, они кажутся вылетающими откуда-то из щели в реальности — из мира, где морской берег и набегающие на песок соленые волны. Портал туда — где-то за телецентром, за Ботанической улицей, а может быть, над прудом, невидим. Может быть, реальности встречаются над водой, но с берега это невозможно понять.
Я никогда не была любительницей морской романтики, Ассоль, капитаны дальних плаваний, пираты — это все не мое; а мореходы Тира и Сидона, создатели нашей письменности, жестокие люди жестокого мира, а корабли ахейцев, а Одиссей, аргонавты, а драккары викингов и "Господи, спаси нас от норманнов" — все это слишком могучее, оно сомнет меня, едва лишь я попытаюсь прикоснуться.

Но чаячьи крики и острые белые крылья над водой в моей сугубо сухопутной Москве и у меня вызывают странное ощущение — рвущейся реальности, близости дальних путей, других миров. Я вдруг остро чувствую, что море — это постоянно открытые двери других культур, другой судьбы. Стихия, постоянно приносящая кусочки иных реальностей, меняющих твою жизнь иногда совершенно вопреки твоему желанию, стихия, готовая забрать и перенести в иную реальность тебя, если ты решишься. Это память человечества, и она не спрашивает меня, что думаю по всем этим поводам лично я.
А чайка, хоть бы и речная (а какой ей здесь еще быть?) — это символ моря.

Благодаря чайкам и ветер вдруг кажется пахнущим тиной и водорослями, и розовато-белый камень, валяющийся на земле, легко принять издали за раковину.
gorgulenok: (горгуленок)
Подозреваю, что достаточно редкое, и из тех, которых по уму, наверное, следовало бы стесняться (я уже достаточно всех заинтриговала, правда?) — литературоведение мне в целом заведомо интереснее литературы. Интересен ли мне художественный текст, зависит от текста, а вот послесловие или предисловие к нему, даже тупое, даже написанное каким-нибудь злобствующим идиотом, мне будет любопытно в любом случае.

Ясен пень, что мне не без разницы, что собой это послесловие представляет. Лотман останется Лотманом, а дурак, пишущий о классовой борьбе у Дюма или убогом упадническом мировоззрении Эдгара По — дураком с классовой борьбой и упадническим мировоззрением. Но даже послесловие дурака с классовой борьбой везде где попало и упадническим мировоззрением я буду читать все равно — в том числе и в тех случаях, когда произведение, к которому это послесловие написано, я не дочитаю, потому что ну вот не тянет, не понравилось, не мое.

Естественно, с этим подходом — а у меня он был с тех самых пор, как я читать научилась — я в детстве наловила себе в голову до фига штампов самого дурного пошиба из тех самых советских послесловий, критических статей, учебников литературы и хрестоматий, от которых потом долго избавлялась. Потому что, положим, оценок, даваемых в этих учебниках, хрестоматиях и статьях, я не разделяла, плюсы и минусы меняла местами, но того, что зачастую чушь сам ракурс, с которого все рассматривается (то есть, словами Сириуса Блэка, мир не делится на хороших людей и Пожирателей Смерти), я понять еще не могла.

В юности я этой своей страсти к послесловиям и трактовкам стеснялась, как можно стесняться того, что слушаешь какую-нибудь попсовую группу или читаешь любовные романы (кстати, и любовных романов я в своей жизни какое-то количество тоже прочитала). Мне казалось, что интерес к литературоведению, даже высокого уровня, говорит о несамостоятельности моего мышления, о том, что мне нужна чужая точка зрения, чтобы иметь свою собственную, что непосредственно я воспринимать литературу не умею.

Сейчас я думаю, что дело не в этом. Дело в том, что я не вижу особенной разницы между жизнью и литературой, и себя воспринимаю как книжного персонажа. Таким образом, любой литературоведческий текст для меня становится своего рода учебником по естествознанию, трактатом о том, как устроен мир — моя книжная действительность. Он, конечно, может быть чепухой — но ведь пока не прочтешь, не узнаешь.

Я, конечно, легко могу представить себе человека, не интересующегося тем, как устроен мир — и, соответственно, книжного персонажа, не интересующегося литературоведением. Ни крестьянину, ни рыцарю не нужно знать ничего о мироустройстве — это нужно только алхимику и филиду.
А еще бывают те, кто все, что им нужно понимать о мире, понимают интуитивно, и им не нужны ни трактаты, ни учебники, ни энциклопедии. А еще бывают просто достаточно хорошо образованные люди, которым хватило, и теперь они уже заняты другим, и лишнее чтение все на ту же тему им лишнее. Словом, много чего бывает.
gorgulenok: (горгуленок)
День-призрак, являющийся раз в четыре года и исчезающий до следующего своего явления неизвестно куда.
Щель в посчитанном людьми, иллюзорно прирученном времени — щель в самое преддверье первозданного хаоса, туда, где время неделимо и нелинейно.

День, когда можно было бы спрятаться — от людских обычаев, от рока, от человеческой своей судьбы — если умеешь, да только кто ж умеет.
День, в который с самого детства весь день, с утра и до полуночи, я ощущаю чей-то пристальный, недобрый, внимательный взгляд — взгляд кого-то, кто хорошо знает, что в этом разрыве календаря, в этот лишний, особый день можно ускользнуть, и на всякий случай не хочет недооценивать человеческую способность это сделать.

Под это дело взялась перечитывать Грейвса — "Мифы древней Греции", "Белую богиню" — а то еще четыре года не будет такого повода.

Когда кратковременность царского правления превратилась в помеху, было решено продлить тринадцатимесячный год и перейти к счету по "великим годам", состоящим из ста лунных месяцев, что давало почти точное совпадение солнечного и лунного календарей. Но поскольку поля и хлеба требовали оплодотворения, царь соглашался ежегодно переживать фиктивную смерть, передавая на один день — интеркалярий, находящийся как бы вне священного звездного года — всю власть своему заместителю — мальчику-царю, или интеррексу, который умирал на закате этого дня, а кровь его использовалась в церемонии окропления.
Р. Грейвс, "Мифы древней Греции"

Я поглядел на расщелину.
— А что происходит с проигравшим?
— Он уходит к Матери, — говорит. — А при осеннем посеве его плоть выносится в поле, запахивается в борозду и превращается в зерно. Счастлив мужчина, который во цвете юности завоевал богатство и славу и чья нить оборвется раньше, чем горькая старость может напасть на него.

М. Рено, "Тезей"
gorgulenok: (горгуленок)
Что удивительно в небе — это то, насколько разным оно может быть. И я не про цвет. Оно может быть бездонным, а может низким и уютным, может быть твердью, а может бесконечной невещественной глубью, и от того, какое оно сегодня, зависит, в каком мире мы сегодня живем.

Вот сейчас, сегодня с утра, небо — это ярко-синяя глазурь. На ней глазурью же — белые облака, и поверх нее тонко прорисованы нагие ветки деревьев. И поэтому сегодняшний мир — шкатулка, керамическая, старинная, яркая, а небо — это ее крышка, нижняя, внутренняя сторона крышки.
В шкатулке светит солнце, в шкатулке растут деревья и стоят дома, в шкатулке ходят люди — куколки куколками.
Вчера он тоже был шкатулкой, и когда шел снег — то он летел не снежинками и не хлопьями, а белыми круглыми кусочками, как будто грубовато, декоративно нарисованный. Или будто бы это не снег, а крошащаяся, осыпающаяся старая глина и краска.

А бывают дни, когда небо — устремляющиеся ввысь хрустальные своды, и мир — то ли сокровищница, то ли храм. А бывает, что небесная синева — это пролитая краска, и мир тогда — холст художника, и даже, если принюхаться, кажется, что от всех вещей, от бордюрного камня и древесного листа до проходящих мимо людей, все еще немного пахнет масляными красками и растворителем.
А еще бывает, что небо — бесконечная спираль космоса... но, вглядываясь в нее, понимаешь, что это такой сказочный, немного детский космос, из книг Булычева. И мир под этим небом-спиралью — фантастический рассказ, хорошо нарисованный мультик. С четкими линиями и легким сиянием от предметов, с насыщенными яркими оттенками кобальта, ультрамарина и индиго.

А бывает, что небо — это распахнувшаяся бесконечность. И вся печаль мира, и вся радость, и жизнь, и смерть, и то, что до жизни, и то, что после смерти, и долгота прошедших и грядущих веков, и сама суть мироустройства, для которой нет времени, а есть вечность — все это изливается с него.
И, глядя на это, пропитываясь этим до самой последней косточки, хорошо понимаешь, зачем надо, чтобы небо иногда становилось твердью, краской, химерой — потому что непрерывно этого откровения, этой обнаженной сути вещей человеку не вынести. Таким мир надо знать, но нельзя видеть его таким все время.
gorgulenok: (горгуленок)
Расскажите пожалуйста, как вы в детстве представляли себе смерть. Боялись ли ее? Реалистично ее представляли или фантастично, с вашей сегодняшней точки зрения? Когда читали о смерти в книжках, когда видели ее в реальности, когда кто-то говорил, что если сделать то-то и то-то, умрешь — как вы это воспринимали?
Когда при вас говорили "тот свет", "на том свете" — представляли вы себе как-то Тот Свет или нет?
Я именно про детство, то есть от трех до одиннадцати примерно лет. Хотя подростковые представления мне на самом деле тоже любопытны.

Если кто-нибудь готов поговорить об этом со мной, но вот не прилюдно — можно мне написать в личку или на почту (gorgulenok@gmail.com).
Я понимаю, что тема на самом деле очень такая, личная.
gorgulenok: (горгуленок)
Без ката, не хочу это под кат, кто стихи не читает — промотайте тогда просто текст, ок?


Дмитрий Быков
Пасхальное


…А между тем благая весть — всегда в разгар триумфа ада, и это только так и есть, и только так всегда и надо! Когда, казалось, нам велят — а может, сами захотели, — спускаться глубже, глубже в ад по лестнице Страстной недели: все силы тьмы сошлись на смотр, стесняться некого — а че там; бежал Фома, отрекся Петр, Иуда занят пересчетом, — но в мир бесцельного труда и опротивевшего блуда вступает чудо лишь тогда, когда уже никак без чуда, когда надежда ни одна не намекает нам, что живы, и перспектива есть одна — отказ от всякой перспективы.

На всех углах твердят вопрос, осклабясь радостно, как звери: «Уроды, где же ваш Христос?» А наш Христос пока в пещере, в ночной тиши. От чуждых глаз его скрывает плащаница. Он там, пока любой из нас не дрогнет и не усомнится (не усомнится только тот глядящий пристально и строго неколебимый идиот, что вообще не верит в Бога).

Земля безвидна и пуста. Ни милосердия, ни смысла. На ней не может быть Христа, его и не было, приснился. Сыскав сомнительный приют, не ожидая утешенья, сидят апостолы, и пьют, и выясняют отношенья:

— Погибло все. Одни мечты. Тут сеять — только тратить зерна.

— Предатель ты.

— Подослан ты.

— Он был неправ.

— Неправ?!

— Бесспорно. Он был неправ, а правы те. Не то, понятно и дитяти, он вряд ли был бы на кресте, что он и сам предвидел, кстати. Нас, дураков, попутал бес…

Но тут приходит Магдалина и говорит: «Воскрес! Воскрес! Он говорил, я говорила!» И этот звонкий женский крик среди бессилия и злобы раздастся в тот последний миг, когда еще чуть-чуть — и все бы.

Глядишь кругом — земля черна. Еще потерпим — и привыкнем. И в воскресение зерна никто не верит, как Уитмен. Нас окружает только месть, и празднословье, и опаска, а если вдруг надежда есть — то это все еще не Пасха. Провал не так еще глубок. Мы скатимся к осипшим песням о том, что не воскреснет Бог, а мы подавно не воскреснем. Он нас презрел, забыл, отверг, лишил и гнева, и заботы; сперва прошел страстной четверг, потом безвременье субботы, — и лишь тогда ударит свет, его увижу в этот день я: не раньше, нет, не позже, нет, — в час отреченья и паденья.

Когда не десять и не сто, а миллион поверит бреду; когда уже ничто, ничто не намекает на победу, — ударит свет и все сожжет, и смерть отступится, оскалясь. Вот Пасха. Вот ее сюжет. Христос воскрес.

А вы боялись.


Отсюда: http://www.novayagazeta.ru/columns/68038.html

gorgulenok: (горгуленок)
За окном хмурится небо и свирепствует ветер.
Электричество отключалось, через некоторое время правда включили снова.
А я дочитываю "Смерть Кухулина". Не Йейтса в смысле, а сагу.

Начать, что ли, читать что-нибудь позитивненькое, про чье-нибудь рождение и чтобы все было зашибись — может, потеплеет и прояснится?
(Хотя, честно говоря, порывистый дикий ветер я люблю как ничто в этой жизни.)

Нечасто весь мир вот так вот берется рассказать сагу — это стоит, пожалуй, ценить.
Мир рассказывает мне историю о жизни и смерти, и словно застрявший осколок от прежних эпох ноет в груди, и никто уже никогда его не вынет, да я и не хотела бы того.
gorgulenok: (горгуленок)
— Знаю, — молвила Медб, — что одолела нынче немощь Конхобара в Эмайн. Побывали там мои гонцы и нечего нам страшиться уладов. Ответь не тая, о Фейдельм, Фейдельм-ведунья, что видишь ты, глядя на войско?
— Красное вижу на всех, алое вижу.

— Овладела немощь Кускрайдом Менд Маха, сыном Конхобара, на Инне Кускрайд. Побывали там мои гонцы и нечего нам страшиться уладов. Ответь не тая, о Фейдельм, Фейдельм-ведунья, что видишь ты, глядя на войско?
— Красное вижу на всех, алое вижу.

— Немощью охвачен Эоган, сын Дуртахта в Рат Айртир. Побывали там мои гонцы и нечего нам страшиться уладов. Ответь же не тая, о Фейдельм, Фейдельм-ведунья, что видишь ты, глядя на войско?
— Красное вижу на всех, алое вижу.


Да, я впала в детство и читаю "Похищение быка из Куальнге".
О Кухулин.
Было же время, когда он меня раздражал, с ума сойти.

От вязи слов, от певучего их колдовства я впадаю в состояние, близкое к трансовому — без дней и часов, где время измеряется эпохами и кажется, его можно потрогать — алое от крови, золотое от солнца, лазурное от неба, серое от камней, возложенных над мертвыми кайрном, желтовато-ломкое от бумажных страниц.
Я выхожу из дома — и вокруг меня март, непомерно ранняя весна, зеленая мартовская трава и набухшие почки на деревьях.
Я возвращаюсь — чтобы читать о ребенке, побеждавшем взрослых мужчин, о том, как в семь лет он принял оружие от своего короля, чтобы не прожить долгой жизни и чтобы оставить долгую память — сам отлично понимая, какой выбор делает.
Я снова выглядываю за окно, в щедрое ясное тепло, в конец марта, теплом превосходящий иной апрель, как семилетний Кухулин иного взрослого воина — и думаю о том, как странно, когда весь мир вдруг начинает рассказывать одну и ту же историю.

Я почти отвыкла от этой речи, от ее текучего ритма, от простоты трагедии, от вещей, названных своими именами — любовь, храбрость, верность, смерть, рок.
Я возвращаюсь в сагу, как возвращаются домой.
gorgulenok: (горгуленок)
Глюки ЖЖ похожи на прохождение атмосферного фронта — вот сперва дольше обычного грузится страница, вот затем уже открывается не с первого раза, но открывается, вот глючат страница новой записи и коменты у друзей, и вот уже наконец ЖЖ не открывается вовсе.
... хмурое небо, посвежевший воздух, редкие первые капли и наконец дождь стеной.
Где-то еще едва-едва каплет, где-то ливень, где-то последние капли и среди расступающихся посветлевших облаков в небе — радуга. У кого-то из юзеров еще все в порядке, у кого-то глючат комментарии, кто-то уже не может зайти в ЖЖ вообще. У кого-то еще вообще не открывается ЖЖ, а у кого-то уже вполне нормально.

Скайп самообновился и перестал работать. Удалила, поставила старую версию, запретила обновляться — посмотрим, что будет.

Мир причудливо и странно слоится на грубый реальный интернет и призрачную изысканно-причудливую материальную жизнь.
Живу по ночам.
Просыпаюсь в сумерках, с горящим ночником у постели и сгущающейся синевой за окном. Мой дом избушка, за стенами которой — темный лес, глухой и волшебный, в нем черным-черны ветви деревьев, в нем иногда издали светятся желтые огоньки — то ли окошки какой-то другой избушки, то ли оборотни собрались на дикие свои игры с плясками возле огня, то ли клад, то ли что-то еще. Завтракаю в ночи, кофе и яичница, чай и шоколадка, молоко и пельмени — а оттуда, из леса, иногда еле слышно доносится то чье-то завывание, то хохот — призрачные звуки, которые могут быть чем угодно.
И встреченные в лесу могут быть кем угодно.
Когда я выхожу из дома, из леса появляется город — но на самом деле это тоже всего лишь обличье леса. Лес порождает образы и смыслы — оборотень может быть волком, а может трамваем. Корни и стволы прорастают сквозь асфальт и стены, и выходя на широкую улицу, нужно быть внимательным, потому что перед тобой на самом деле может быть поляна — а может болото.
Звери и чудища обращаются людьми, чтобы зайти в супермаркет за продуктами. Наверное, существует магазинное перемирие, как водное перемирие у Киплинга — в магазинах никто ни на кого не охотится, здесь все покупают что им нужно купить и уходят, и охота и колдовство — все это в других местах.

Выпал снег.
Готический роман во дворах старых домов уступил место сказке.
Тени снегопада скользят по белому покрову земли. Я вообще в последнее время чаще стала разглядывать мир через тени вещей, а не через сами вещи — это изнанка сущего, оборотная сторона материи. Тени опавшей листвы на земле, тени падающего снега, тени ветвей, тени облаков. Тени птиц — вырвавшиеся из них на волю чудовища, обычно от всех скрываемые в пернатых телах. Тень каждого дерева — мир в себе и каждого дома — тоже мир.

Снег, словно мошкара, слетается к белоглазому фонарю.
gorgulenok: (горгуленок)
Смыслы переходят из одной эпохи в другую, из одного — ушедшего — мира в другой; надо только это чувствовать.

Байкер на мотоцикле, в шлеме и защите, внезапно очень похож на рыцаря на лошади и в доспехах.
(А вот автомобилист за рулем — нет. И я ничего не могу с этим поделать — в моем восприятии это так.)

По весне, словно Дикий Охотник по осени, в наши края возвращается Призрак Полоумного Байкера. Он является ночами на дорогах — весь в переливах разноцветных огней, заметный издали, проносящийся в громе музыки, заглушающем рев двигателя. Встретить его можно только после захода солнца, и исчезает он с первыми лучами рассвета — никому никогда не случалось видеть его при свете дня.
Не помню я и чтоб встречала его ближе к осени, в июле, августе или сентябре. Это весенний призрак. Призрак времени костров и венков, Белтайна и Купалы, пахоты и великой жертвы.

Profile

gorgulenok: (Default)
gorgulenok

September 2017

S M T W T F S
      12
3456 789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 25th, 2017 01:28 pm
Powered by Dreamwidth Studios