gorgulenok: (Default)
Невероятно трудная вещь — объяснить человеку, что ты не разделяешь его мифологию о людях.

И, соответственно, такая же трудная — понять, что другой не разделяет твою.

Если человек с детства в глубине души делит людей, например, на талантливых и неталантливых, или на охотников и жертв, или на сильных и слабых, или на заслуживших и не заслуживших — ему очень сложно будет понять, что ты этого не видишь. Можно сообщить ему, что ты считаешь его самого в этой схеме не тем, кем он считает себя. Например, что на твой взгляд он на самом деле талантливый, или на самом деле заслуживает плюшки, или наоборот, на самом деле ничего не заслуживает. Он может с этим не согласиться, он может даже не поверить, что ты действительно так считаешь — но он тебя во всяком случае услышит.
Более того — он может не сразу, но согласиться с тобой. Что он был неправ и в действительности он талантливый, или не заслуживает плюшку, или еще что-то в этом духе. В общем, что его место во всей этой картине — не там, где он думал.

Если он догадывается, что в принципе мир шире и таким способом можно людей и не делить, то ему можно сказать, что для тебя люди так не делятся — и он услышит, но скорее всего не совсем это. Он, скорее всего, услышит, что ты считаешь нужным так людей не делить. Возможно, ты вышел за эти рамки и научился не делить людей таким образом. Возможно, ты просто притворяешься и говоришь правильные слова.

Но объяснить, что ты просто вообще так не делишь людей, и никогда их так не делил, и поэтому не врубаешься в принципы и последствия его разделения, и дело не в твоей неэпической продвинутости, просто у тебя с самого начала другая мифология, ничем не лучше, но другая — не то чтобы вообще невозможно, но очень сложно.

И понять, что другой не делит людей как ты — тоже очень сложно.

То есть один раз это теоретически понять — как нефиг делать.
А вот исходить из этого практическим образом во время общения, реально не ждать, что другой будет видеть в людях вещи, важные для тебя, и разносить их по таким же полочкам, как те, что устроены в твоей голове — невероятно трудно.

Если ты веришь в сильных и слабых и хотел бы считать себя сильным, все равно проще поверить, что в глазах другого ты слабый, чем в то, что он вообще о тебе в этих понятиях не думает.
И о себе не думает, и вообще ни о ком.

Если у человека внутри все время разыгрывается "Золушка", причем шварцевская, то очень трудно донести до него, что ты понятия не имеешь, заслуживает ли Золушка бала или не заслуживает, для тебя вообще так вопрос не стоит — потому что у тебя внутри в это время Гензель и Гретель бредут сквозь темный лес к пряничной избушке, и им до балов и карет четыре столетия, а до заслуг — бесконечная пропасть совсем другого мышления.
gorgulenok: (Default)
А по ходу своей беготни по концертам на прошлой неделе я подумала вот что.
Мне пришло в голову, что искусство приучает человека обходиться со своими импульсами очень неестественным образом.

Когда, например, нам показывают в 3D мчащийся на нас поезд или накатывающуюся прямо на зрителя гусеницу танка — непосредственное чувство велит вообще-то отскочить в сторону. Но мы знаем, что не должны так делать. Шарахаться от экрана или выбегать из кинотеатра у нас не принято.
Чувства, которые должны порождать реакцию (ну хотя бы бегство, в частности), мы проживаем, но импульс действовать должны подавить.

То же самое я, например, словила на тех самых "Звуковых ландшафтах", когда слышала звук ливня и раскаты грома, звук надвигающегося поезда и так далее. Импульс — спрятаться куда-нибудь, чтобы не промокнуть, бежать, чтобы не попасть под поезд, и прочее. Но умом-то я знаю, что на самом деле нахожусь не под дождем, а в театре, и поэтому подавляю этот импульс.

Так работает не любое искусство. Бывают вещи, отделенные от нас, не требующие от нас вскочить и действовать, существующие в другом пространстве относительно зрителя (слушателя, читателя). А храмовое искусство, например, не требует подавлять импульс, оно наоборот как раз и существует для того, чтобы побуждать человека на действие. Чувствуешь ты потребность пасть перед статуей божества на колени — так и падай, она для того тут и стоит.
Современное интерактивное искусство — компьютерная игра, скажем — тоже этого не делает, потому что в нем по другим причинам, но тоже есть та же штука, что в храмовом искусстве: хочешь действовать — действуй. Это действие тоже может быть не совсем тем, на которое естественным образом толкает тело — скажем, чтобы персонаж убежал от монстра, надо не бежать самому, а нажимать на кнопочки — но подавлять импульс при этом не требуется, требуется преобразовывать.

Отделяет человека от импульса только одна очень конкретная вещь — культура зрелища.
Причем импульс в нем порождается специально. Он не побочная нежелательная штука, вся фишка в том, чтобы почувствовать, буквально на физическом уровне, все то, что требует убежать, или драться, или упасть и замереть, или закричать. Почувствовать — но вот делать то, чего отчаянно хочется, не следует.
Следует проживать чувство и ничего с ним не делать на уровне физических реакций.

Разумеется, про катарсис, достигаемый таким способом, через внутреннее преодоление тех вещей, которые естественным образом должны быть отреагированы внешне, говорилось до фига. А вот смотрел ли на это кто-нибудь когда-нибудь с точки зрения психологии, на то, что культура зрелища делает с реакциями человека — простыми, физиологическими — и с его привычками, предрасположенностями, с его житейскими бытовыми убеждениями, я не знаю, и мне очень интересно.
gorgulenok: (горгуленок)
Народ, а вам случается, когда вы пишете от руки, причем по-русски, в середине слова вдруг какую-то букву нечаянно автоматически написать латиницей, а не кириллицей? Скажем, "n" вместо "н", "r" вместо "р" и тому подобное?

Я в последнее время себя на таком стала ловить.
gorgulenok: (горгуленок)
Читаю "Вулфхолл".
Читаю по-русски, не в оригинале.

"...Мор — светило из иной сферы — при встречах удостаивает его лишь кивком, и каждый раз он чувствует искушение спросить: с вами что-то не так? Или что-то не так со мной? Почему все, что вам известно, и все, что вы узнаете, подкрепляет ваши прежние убеждения? Вот в моем случае то, с чем ярое, во что вроде бы верил, мало-помалу рушится — то тут, то там. С каждым месяцем мои представления об этом мире делаются все хлипче; и о мире ином — тоже".

С вами обоими все так, мастер Кромвель, милорд. Просто это разница между человеком, который знал, почему считает то, что считает, и человеком, который этого не знал. Когда человек знает, о чем его убеждения, почему они именно такие — он реже сталкивается с тем, что действительно способно их разрушить, а не уточнить и не подкрепить. Он знает ответы на вопросы, приводящие в смятение профана; его взгляды — система, сформировавшая и формирующая его душу и его разум.

Разумеется, и такой человек может менять свои убеждения; но это бывает совсем иначе и очень редко.
В том же, во что веришь случайно, не зная оснований своей веры, естественно менять взгляды, столкнувшись с тем, что им противоречит.
Вы не знали причин, почему вы католик, мастер Кромвель, когда исповедовали догматы католицизма. Но милорд канцлер читал Писание и без Лютера; Лютер не сказал ему ничего нового.

Правда, еще часто случается, что человек не знает, почему он в чем-то убежден, но смертельно боится потерять эти убеждения. Они дают ему твердую землю под ногами; веру в свою правоту и в то, что он хороший, возможность быть вместе с теми, с кем он привык быть. И тогда этот человек будет отмахиваться от всего, что им противоречит; он не будет слушать, он постарается не слышать, не понять, понять превратно — лишь бы не оказаться переубежденным.

И происходит странное: люди с твердыми убеждениями, рожденными знанием и ценностями, начинают опасаться, не держатся ли они за эти убеждения только потому что боятся их сменить. Потому что во многом между убежденным человеком и тем, кто боится потерять опору, действительно есть сходство. И у того и у другого есть люди, с которыми свела их близость взглядов, есть образ жизни, связанный с этими взглядами, привычки, любви и нелюбви. Сам язык, которым человек говорит, происходит от этих взглядов. Все это страшно потерять, и человек мыслящий не может не отдавать себе отчета в этом страхе.
А зная в себе этот страх, не может быть до конца уверенным, что не страх движет им, когда он полагает чушью аргументы своего противника.
Но все-таки твердость в убеждениях существует на самом деле.

Два с половиной столетия, мастер Кромвель, между вами и теорией общественного договора; и поэтому если я скажу, что в ваше время пересматривался общественный договор, вы не поймете меня. Но вы, должно быть, видите сами, что у вас на глазах меняется мир людской, и то, что было невозможным при ваших дедах, становится возможным, а то, что было похвальным, начинает осуждаться — взять хотя бы Бекета, святого Фому Кентерберийского, и общепринятое отношение к нему.

Я совсем не представляю вас, мастер Кромвель, не персонажем "Вулфхолла", а тем человеком, которым вы были в вашем XVI веке. Но и в романе вы плохо понятны мне. Будто стекло стоит, и все ваши чувства и мысли — за ним: вроде показаны, вроде вижу, а ощутить не могу.

Но книга цепляет, затягивает, хотя чем — не могу сказать точно. Не происходит ничего, чего я бы уже не знала заранее — из истории. Может быть, как раз сочетанием современного языка и этой предопределенности всех событий.
Мы знаем, что король разведется с Екатериной Арагонской. Мы знаем, что он женится на Анне Болейн. Мы знаем, что для этого он порвет с Римско-Католической Церковью и станет основателем Англиканской. Мы знаем, какая судьба ждет и Уолси, и Мора, и — позже — Кромвеля. Вот они в тексте живые, что-то говорят, радуются и печалятся, смеются и плачут — а ты знаешь, что с каждым из них будет дальше.

Ну и да — перевод офигенный.
Может быть, конечно, не стоит так говорить, когда не видела оригинала. Но язык потрясающий, да даже по процитированному отрывку понятно, наверное.
gorgulenok: (горгуленок)
Слушайте, народ, а вот у меня вопрос.

Предположим, есть какой-то человек, чье внимание вы хотите привлечь. От которого вам чего-нибудь хотелось бы — например, романтических отношений, или дружить с ним, или участвовать в каком-нибудь его проекте, куда не всех берут.
Но первое взаимодействие с ним вы зафейлили.

Как вы считаете, что хуже, что более нежелательно: чтобы он запомнил вас в ключе "о да, был такой идиот" или чтобы он вообще вас не запомнил?

Я в таких случаях однозначно предпочитаю, чтобы человек меня не запомнил.
Потом я постараюсь пересечься с ним еще и на этот раз произвести хорошее впечатление.
Но я знаю, что есть люди, которые как раз предпочитают, чтобы их запомнили в негативном ключе — а уж они сумеют в дальнейшем поменять минус на плюс.

В "Трех мушкетерах" была фраза про то, что придворные предпочитают скорее попасть под гневный взгляд короля, чем вовсе не удостоиться взгляда. Помню, меня это еще в детстве страшно удивило.

А как для вас?
И кстати, а как вам кажется, по отношению к вам самим что лучше работает — чтобы человек постарался запомниться вам пофиг чем и потом поменять минус на плюс, или пускай не слишком сильно цепляя и запоминаясь, но привлекал только положительное внимание?
gorgulenok: (горгуленок)
...за окнами безраздельно властвовал Король-Ветер, и деревья с облаками, тени и фонарные столбы плясали на балу своего владыки.
И мне безумно хотелось туда же.
В ветреную ночь, в пляску теней и огней, забыть все, потерять себя, ветер и свобода.

Но засада была в мигрени — жуткой, раскалывающей на две половинки голову, из того подвида мигреней, которую ничем не возьмешь, только ждать, пока закончится.
Я хорошо знаю, что в этом состоянии выйдя на улицу — я запросто могу провалиться в тартарары, споткнуться на ровном месте, убиться об фонарный столб и что угодно еще.
И я лежала на диванчике, горюя о невозможности присоединиться к пляске ветра, пока не уснула.

А сейчас небо ярко-синее и солнце лупит в окна, как сумасшедшее. Мигрень моя не то чтобы полностью прошла, но стала слабей, и на улицу выйти во всяком случае я могу.
Только нафига.
Нафига мне теперь туда, в эту полувесеннюю идиллию с синим небом, золотым солнцем и белым снегом?

...Всегда, с самого детства я знала, что плюшки, предназначенные для хороших девочек — для тех, которые спят в своих кроватках по ночам, а гулять ходят днем — мне не нужны. Я просто никуда не сумею применить ни чудесный садик с чудесными цветочками, ни принца на белом коне. Я лучше понимала Хельгу, дочь болотного царя, чем Герду. (Правда, в детстве я не верила, что прекрасный юноша, арабский врач или кто он там был, в советском отцензуренном варианте сказки, действительно мог снять с Хельги заклятие. Я была уверена, что она просто притворяется, чтобы потом насладиться его ужасом, когда до него дойдет, что вообще-то она осталась прежней — и сейчас убьет его... Потом, когда я прочитала нормальный первоначальный вариант сказки, где не прекрасный юноша, а старенький епископ, и заклятие с Хельги спадает не благодаря любви, а благодаря обращению в христианство — счастливый финал встал для меня на свое место. В то, что вожделение к мужчине может коренным образом изменить женщину к лучшему, я не верю, а вот в силу религиозной веры — не вопрос.)

Чего я не знала ни в детстве, ни в юности — это что пакет плюшек "для хорошей девочки" часто могут заставлять выбирать тупо возраст и изношенность организма. Не потому что человеку так уж нравится солнышко и ясное небо, а потому что старые кости плохо переносят сырость и холод.
Я, конечно, много и тяжело болела в детстве — но это было другое и ощущалось по-другому. Я, несмотря на это, любила — и сейчас люблю — грозовой ветер, и болота, и черную воду бочагов, и северную природу, и мглистое темное небо. Да, я и сейчас люблю все это — но из чисто практических соображений самочувствия все чаще выбираю расчищенные дорожки, а не путь через буераки, утро, а не вечер, все чаще с головной болью остаюсь дома, все чаще предпочитаю безопасные отношения — захватывающим.
Надоело, сама себя такой не люблю, но не всегда могу с этим что-то поделать.

Но.
Я внезапно начала понимать, кажется, что старушка с волшебным садом в "Снежной королеве" совсем не обязательно предпочитала садики с расчищенными дорожками всю свою жизнь.
А еще я думаю сейчас, что Герда, возможно, внутренне намного старше Кая — если в качестве соблазна на него действуют могущество, красота и возможность приключений, а на нее тихий сад и немного покоя.
gorgulenok: (горгуленок)
...шаблоны причин, объяснений и прочего, подменяющие собой причины и объяснения настоящие — особенно когда они вылезают у меня самой, у других-то я понятия не имею, может, шаблонное объяснение и есть истинное в данном конкретном случае, кто ж человека знает.
Но у себя — бесит.

Вылезают они по ключевым словам или понятиям, с которыми связаны в распространенном употреблении.
Например, говоришь, что не можешь чего-то себе позволить в отношениях с человеком, которого знаешь недавно — и сразу всплывает: для этого с недавним знакомым не хватает доверия. Хотя реально мне доверие ни для чего не нужно, я вообще в ключе доверия и недоверия не мыслю, и не хватать с малознакомым человеком мне может совершенно другой вещи — сонастройки. Привычки к чужому телу и чужой мысли, привычки правильно понимать и уместно реагировать. Да мало ли чего.
Но объяснение про доверие просится на язык, потому что оно распространенное, оно — шаблон. Как пароль и отзыв. Если чего-то с человеком не можешь себе позволить, чего не хватает? доверия!

И таких шаблонов, как пресловутое доверие, вагон и маленькая тележка. Они мешают объяснить другому человеку, в чем ты, собственно, нуждаешься на самом деле. В самом худшем случае они проникают не только на язык, но и в голову, и мешают понимать самое себя.

Бесят.
gorgulenok: (горгуленок)
Скажите, народ — а у вас есть знакомые, кроме меня, которые бы говорили, что любят себя и ценят? Не в качестве аутотренинга, а в качестве констатации факта? Ну то есть того, что человеку кажется фактом, разумеется.

И да, если это вы сами — это тоже считается :)
gorgulenok: (горгуленок)
...что мой излюбленный вид истерики — неостановимый смех — уже довольно давно, кажется, исчез нафиг.
И люди, которые меня знают не дольше пяти-семи лет, может быть, никогда и не видели, как я захожусь истерическим смехом, и понятия не имеют, что это вообще-то моя самая характерная реакция на тупиковые ситуации, на сильное напряжение и так далее.
По крайней мере, я не помню, чтобы это происходило в последние годы.

По идее это должно быть хорошим признаком — что я стала спокойнее, что у меня ушло постоянное внутреннее напряжение, с которым я жила раньше, или что-то подобное.
Но мне почему-то кажется, что это не так. Бездоказательно кажется, иррационально, не могу объяснить почему — но почему-то кажется, что это плохо, а не хорошо.
gorgulenok: (горгуленок)
...ранней осенью, в сентябре, или еще даже летом, мне обязательно снится один и тот же сон: будто бы я выхожу на улицу и вижу там глубокий снег, покрывающий всю землю, голые деревья, и понимаю — это все до следующего года, я не заметила, а лето закончилось насовсем.

Потом просыпаюсь — за окном густая зеленая листва, но мне продолжает казаться, что на самом деле наступила зима. А листва, трава, сырой теплый воздух, запахи — это все видимость, обман мозга, не желающего признавать реальность зимы.

Этот сон всегда снится один раз в году, только один раз, осенью или летом.
Народ, а вам снится осенью снег, или я одна такая?
gorgulenok: (горгуленок)
Странная вещь — возраст. Я имею в виду, в культуре.
Возраст — это то, что постоянно увеличивается по самой своей природе, если человек жив. Не становится больше возраст только у того, кто умер, а у живых он все время растет.
Но при этом, сколько бы лет ни было человеку, ему все время внушается, что становиться старше — плохо.
Надо всем, видимо, не то помереть, не то законсервироваться.

Сорок — это страшно, ужасно, это много. Тридцать — это тоже ужасно и много. Женщину о возрасте не спрашивают. Человеку столько лет, на сколько он себя ощущает (естественно, не предполагается, что дураки ощущают себя на двадцать, а умные на пятьдесят — наоборот, смысл тот, что на двадцать ощущать себя лучше, чем на пятьдесят).

Разумеется, бывают и противоположные высказывания, в духе "мои года — мое богатство", но они почти всегда воспринимаются как полемика, как ответ на идеал остановившегося возраста — и, честно говоря, зачастую как попытка убедить себя, что в очевидно (для всех очевидно!) плохом есть свои преимущества.

При этом, если отключиться от идеи "только не стареть", то несложно заметить, что тридцатилетним зачастую быть лучше, чем двадцатилетним: тело полно сил и зачастую куда красивее, чем в двадцать, потому что более оформлено, лицо более выразительно и определенно, при этом уже наработана куча навыков, и житейский опыт позволяет увидеть кучу возможностей, которые были недоступны в двадцать.
Реально-то оно так, но если это начинают проговаривать — все равно чаще всего начинает звучать как попытка самоубеждения. Какой бы чистой правдой оно ни было.

И нету годного хорошего возраста, к которому стоит стремиться, до которого стоит дорастать. Потому что если взрослый, становясь старше, стареет, и это ужасно — то ребенок, становясь старше, перестает быть ребенком, превращаясь в кошмарного нудного и скучного взрослого, и это едва ли не еще ужаснее.
Это транслировали популярные песни времен моего детства (нынешнюю попсу я стараюсь не слышать и не знать) — "Прощай, Алиса, ты стала взрослой", "Куда уходит детство", и т.д. и т.п. Это транслировали книги — вплоть до Крапивина, почти прямо провозглашающего, что взрослые никуда не годятся, прок есть только в детях.

Может быть, только совсем маленьким детям культура где-то как-то транслирует месседж "становись старше" — но большинство этих присказок типа "потягушеньки, порастушеньки, расти большой-большой" выдуманы не сейчас, а остались от прошлого.

Я понимаю, разумеется, почему так.
В давние-предавние времена хорошим годным периодом жизни считалась молодость. Хорошо было поскорее вырасти, а затем подольше оставаться молодым — то есть полным сил и привлекательным.
Человеческий страх старости — это на самом деле страх смерти. То есть еще это страх немощи, утраты социальных и прочих перспектив, но в первую очередь — страх смерти.
А потом, помимо страха немощи и смерти, к идее возраста прицепилась другая человеческая вечная тема — тоска по непорочности, по чистоте.
Раньше она не была прицеплена к возрасту. Чистота ассоциировалась не с детством, а с девственностью. А вот когда она начала ассоциироваться с детством — тут и возникла та идея, что взрослеть тоже плохо.
В итоге логика подводит нас к тому, что лучше бы вообще не расти и не развиваться никак. Законсервироваться в моменте сразу после рождения (в лучшем случае, а то ведь и до рождения — тоже вариант).
Одно хорошо — что большинство людей плевали на логику по таким поводам.
gorgulenok: (горгуленок)
А вообще это забавная штука — насколько одни авторы пишут о себе и практически только о себе, и их вещи отдельным образом интересно читать параллельно с их биографиями, и насколько другие описывают совершенно иную реальность, чем их личные обстоятельства.
Разумеется, все равно всегда есть причина, почему именно этот человек захотел поговорить именно об этом. Но это более общая, что ли, причина, следствие не столько событий жизни автора, сколько того, как весь опыт его жизни переплавлялся в нем, какие вообще вопросы его волновали.

Меня всегда, когда я была мелкой, нечеловечески раздражали поиски прототипов персонажей и соответствий биографии у чуть ли не всех писателей подряд. Как будто человек обязан писать именно о своей реальной жизни и ничего придумать, вот просто тупо взять и придумать из головы, не в состоянии.
Но сейчас я понимаю, что куча авторов и правда многое берет из своего реального опыта.
Просто так делают далеко не все.

И вот вроде бы две сестры, Шарлотта и Эмили Бронте. Вроде бы обе жили очень похоже, только что Эмили большая затворница, у обеих одинаковое образование. Обе пишут и обе постоянно обсуждают друг с другом то, что пишут.
При этом Шарлотта Бронте пишет очень автобиографично, у большинства персонажей "Джен Эйр" есть прототипы, в очень многих эпизодах и деталях угадываются подробности ее собственной, в смысле автора, жизни.
А "Грозовой перевал" — книга вообще никаким образом не автобиографичная. Разве что дело происходит в тех самых вересковых пустошах, где жила сама Эмили Бронте — и, собственно, все.
Вот что сделало их людьми с настолько разным подходом к творчеству?

...А еще, чисто личная моя штука: как все-таки знакомство с оригиналами живописи, а не репродукциями, меняет отношение к ней и оценку ее автора. Если бы до выставки прерафаэлитов в ГМИИ я узнала, что "Грозовой перевал" впечатлил Россетти, я бы отреагировала на это как на что-то естественное — ну да, логично, что такая гениальная книга цепляет, вот и Россетти зацепила. А теперь, когда я знаю, как Россетти выглядит в реале, у меня реакция — блин, САМОГО Россетти эта книга впечатлила, надо же как, значит, я все-таки правильно ее оцениваю как гениальную.
gorgulenok: (горгуленок)
...несмотря на появившийся интерес к биографиям — и вроде бы, по логике, к человеческим судьбам, да? — я, кажется, почти полностью потеряла вкус к подробным и долгим обсуждениям отношений и чувств, которые так любила в юности.

И хотелось бы, но все перескакиваю на политику, историю, культурологию и прочие такие вещи.
gorgulenok: (мисс Марпл)
В свое время, когда я была подростком и чуть попозже, бабушка, а позже и мама часто читали биографии и мемуары, а я этого не понимала от слова совсем. Мне казалось — зачем знать о писателе что-то кроме книжки, которую он написал.
А вот теперь, совсем недавно, я начала их понимать.

Пришли, видно, мои годы, накопилось достаточно жизненного опыта, чтобы делать свои выводы и чтобы читать между строк мемуаров и писем, чтобы сопоставлять биографии одного и того же человека, написанные разными авторами. Мне стали любопытны связи между тем, что происходило в жизни писателя реально, и тем, что он писал. Мелкие подробности, детали отношений, эпизоды, благодаря которым этому человеку стало интересно именно то, что стало, почему он говорил о том, о чем говорил, почему говорил об этом именно так.
Это мои личные выводы, они как-то питают меня саму, достраивают мне картину мира, что ли.
Одна из тех вещей, до которых я доросла, хотя, может быть, предпочла бы и не дорастать.
Старею, короче.

Мне только безумно жалко, что всего вот этого — мелких подробностей личной истории, эпизодов, отношений, реакций — я никогда не узнаю о тех, о ком мне интереснее всего: об авторах "Песни о Роланде" и "Нимской телеги", "Похищения быка из Куальнге" и "Разрушения дома Да Дерга", "Песни о моем Сиде" и романсеро об инфантах Лара.
Я знаю, что сведений о себе они не оставили специально, что так и было задумано, но все равно жалко.
У них ведь был совершенно иной творческий метод, чем у авторов последних двух веков, они совершенно иначе воспринимали свою работу и самих себя — и может быть, нам было бы полезно очень многое позаимствовать в их подходе к себе и творчеству, чисто психологических вещей, кучу приемов внутренней дисциплины, а мы и знать об этом ничего не знаем.
У них, наверное, и жизнь у самих была интересной, но мы опять-таки в большинстве случаев о ней или ничего не знаем, или знаем крайне мало.

Иногда у меня появляются догадки или ощущения, которые никак не проверить.
Например:

"Потом увидел Кухулин двух воинов, так тесно сошедшихся в схватке, что было их не оторвать друг от друга.
— Позор тебе, о Кухулин, если не разнимешь ты этих воинов, — сказал певец.
Тогда бросился на них Кухулин и ударил каждого кулаком по голове с такой силой, что мозг вытек у них наружу через уши и ноздри.
— Воистину, ты разнял их, — сказал певец, — и уж не причинят они теперь зла друг другу.
— Не уняться бы им, если бы не твоя просьба, — ответил Кухулин.
— Дай мне твое копье, о Кухулин, — попросил тогда певец.
— Клянусь тем, чем клянется мой народ, — ответил Кухулин, — не больше тебе нужды в нем, чем мне. Нападают на меня ирландские воины, и я бьюсь с ними.
— Если не отдашь, я сложу на тебя песнь поношения, — сказал певец.
— Не случалось мне быть опозоренным за отказ в подношении и скупость, — ответил Кухулин.
Тут метнул он копье древком вперед с такой силой, что пробило оно насквозь голову певца и поразило девятерых, что стояли за ним".


Мне упорно, упорно кажется, что филида в этом эпизоде — второстепенного отрицательного персонажа, если что — автор описывает с себя или с кого-то знакомого, и что вот это "ну ты их разнял, да, не поспоришь" очень похоже на эпизод из личного опыта.
Но не проверишь.
Не проверишь даже, могло такое вообще быть или нет.
gorgulenok: (горгуленок)
С тех пор, как я покрасила корни волос в синий цвет, на улице у меня чаще стали спрашивать закурить.
gorgulenok: (горгуленок)
Странно все-таки, как одни вещи забываются, а другие застревают в памяти, хотя ничто не предвещало.

Я забыла, например, множество ролевых игр, на которых была. Не то что игровые события или вводную персонажа — сам факт, что я на этой игре была, иногда припоминается не сразу и с трудом. Я забыла множество мероприятий типа походов в театр или поездок куда-то, которые по идее предпринимаются как раз для того, чтобы оставить впечатления. Я забыла множество людей, которых знала.

А помню я, так остро причем, будто бы это только что происходило — как пару лет назад я сидела в Сокольниках на скамеечке и читала Ксавье де Монтепена.
Помню, что клонилось к вечеру и воздух был чуть зябким — идти было бы в самый раз, а сидеть на одном месте слегка, самую малость прохладно. И я думала, что надо бы уже встать и идти гулять дальше — но продолжала сидеть, потому что мне хотелось читать.
Помню, как думала о том, что в авантюрных романах XIX века, даже таких, которые, честно говоря, ну вот ни разу не Дюма, всегда есть те достоинства, которые современным авторам даются с большим трудом — легкость и динамичность действия, краткие емкие описания, лаконичный язык (я не думаю, что это заговор переводчиков, а на самом деле во всех этих романах он тяжеловесный), быстрая смена сцен.
Помню и скамеечку, и дорожку, на краю которой эта скамеечка стояла, и людей, которые изредка-изредка проходили мимо.
Помню, как в итоге встала, положила книгу в сумку и пошла дальше бродить, потому что начало темнеть и текст становилось уже не очень хорошо видно, а кроме того, на меня все время покушались комары.

Вроде бы ничего такого, что должно было бы запомниться, не было — а врезалось в память, непонятно почему.
gorgulenok: (горгуленок)
Заметила за собой в какой-то момент, что, оценивая персонажей — книжных, киношных или игровых, — больше всего интересуюсь глубинной сутью и больше всего внимания уделяю ей же, а когда речь идет о живых людях, то в большинстве случаев, за исключением достаточно близких и критичных мне людей, важнее всего для меня в них как раз поверхностное и повседневное. Как себя ведет, как выдает и как воспринимает информацию, что считает приличным и что нет, как выглядит — в таком духе.

Причина этого тупа, незамысловата и рациональна, как мало что.
Просто в персонаже важнее всего будет именно эта самая глубинная суть — иначе бы автор ее и показывать не стал, нафига в первой сцене ружье, которое в финале не выстрелит. А вот в живом человеке в реальном общении для меня не факт что будет что-то зависеть от его глубинных чувств, сложностей и т.п., зато я заведомо буду иметь дело с его поверхностной оболочкой.
Но, сформулированное, звучит так, как будто я помесь жуткой сволочи с какой-то розовой няшей одновременно.
gorgulenok: (горгуленок)
И не только.
На самом деле, реборны у меня много лет подряд, как встречу, вызывают такую бурную эмоциональную реакцию, что я хочу про них рассказать.

Это очень натуралистичные куклы младенцев. Называются они реборнами, re-born, пере-рожденными — потому что делаются из фабричной виниловой куклы-младенца, которую очищают от краски и переделывают. Их действительно реально на первый взгляд перепутать с настоящим ребенком, и выглядит это очень жутко.
Можете погуглить картинки, народ, но на самом деле на картинках в сети они производят совсем другое впечатление, чем в реальности. Фотка — она всегда и есть фотка, что живого человека, что куклы. А вот когда в реальности видишь на руках у человека куклу, предельно похожую на настоящего младенца, со всеми складочками кожи, детским диатезиком, центром тяжести как у реального ребенка и т.п., но при этом неживого — это производит дикое впечатление.
Скорее всего, дело в эффекте "зловещей долины" — uncanny valley, когда то, что почти похоже на человека, да вот не совсем, вызывает страх и отвращение — усиливающемся тем, что это ребенок, а к детям у нас инстинктивно особое отношение.

И вот забавно. Эффект "зловещей долины" работает у всех людей — ну нас всех или почти всех так или иначе напрягают трупы, явные уродства, люди с серьезными психиатрическими заболеваниями, и т.д. и т.п. — но ее края захватывают разные вещи. Для меня куклы ABJD и портретная авторская кукла находятся как раз на пике привлекательности перед "зловещей долиной" — когда сходство с человеком уже так велико, чтобы вызывать восхищение, но еще не таково, чтобы воспринимать куклу как испорченного человека. Но я знаю людей, у которых BJD вызывают отвращение или страх, и, судя по всему, именно по этой причине.
Однако реборны вызывают такие чувства зачастую и у людей, для которых и BJD, и портретная кукла — привычно, нормально и красиво. И у тех, кто с удовольствием играет в те компьютерные игры, персонажи которых вызывают у меня оторопь.
Но, учитывая, что кто-то же ими, в смысле реборнами, увлекается, причем не как жутиками, которые именно за жуткость любят, а как куклами-младенцами, с умилением и всем таким — видимо, и они попадают в "зловещую долину" не безоговорочно для всех.
(На Мосфэйре им выделили свой угол выставки, и я по возможности стараюсь его обходить. Мне это кажется оптимальным вариантом: с одной стороны, они тоже куклы, так почему бы им не быть на кукольной выставке, а с другой, они продаются не повсюду, а только в конкретном месте, и, разглядывая мишек или вальдорфок, не рискуешь нечаянно перевести глаза чуть в сторону, увидеть реборна и охренеть от ужаса.)

Я, пытаясь понять, что меня пугает больше, а что меньше — я же обожаю механизмы страха разглядывать и исследовать, — просмотрела однажды кучу фоток и видео с персонажами, которые, как считается, находятся в "зловещей долине", и поняла, что лично меня, например, неадекватная мимика пугает намного сильнее, чем неестественное отсутствие мимики на вроде бы практически человеческом лице. Все, что может считываться как возбуждение — резкое движение там, где у живого человека оно всегда будет плавным, одиночное там, где у человека будут задействованы группы мышц, зрачки, взгляд которых направлен в разные стороны, неестественно широко раскрытые глаза и особенно неестественно широко раскрытые глаза в сочетании с улыбкой, при том что у человека при улыбке глаза обязательно хоть немного, но сощуриваются — пугает сильнее, чем механичность, недостаток эмоций, неестественно идеальная симметрия и т.п. Может быть, механической размеренностью и безэмоциональностью как пугающими средствами уже пользовались так много, что на мне оно стало хуже работать, ну и плюс появилась некоторая привычка к 3d-шным персонажам такого типа.
Почему-то больше всего в персонажах, находящихся в "зловещей долине", меня пугает улыбка.
И еще они сразу начинают пугать гораздо сильнее, если в них есть какая-то деталь, которая в живом человеке была бы очень милой, вызывающей нежность не нежность, но во всяком случае ощущение чисто человеческой близости, живости — веснушки, или слишком густые брови, или буйные вихры, или родинка на заметном месте, или еще что-нибудь в этом же роде. Причем в кукле, которая по сходству с человеком до "зловещей долины" не дотягивает, у меня именно эти детали будут с шансами давать плюс очки к мимимишности — при условии, что они в тему, конечно, а не диссонируют с общим обликом и не используются уже в хвост и в гриву так, что намозолили глаза.
Наверное, с реборнами отчасти тоже работает что-то подобное, хотя кукол-младенцев я в принципе не люблю даже более традиционных.
gorgulenok: (горгуленок)
А как вы считаете, может быть такое, что человек, став меньше невротиком и ближе к представлению современной психологии о здоровой человеческой норме — стал от этого несчастнее?

Я знаю, что неудачная психотерапия может пойти во вред, я сейчас совсем о другом.
Вот Карен Хорни в "Самоанализе" описывает женщину, осознающую деструктивную подоплеку ее отношений с мужчинами — как это постепенно происходит, как она начинает отдавать себе отчет в настоящих причинах своих чувств и своих действий, принимает новые решения, и т.д. и т.п.
А я смотрю на это, в смысле читаю про это, и в голову невольно приходит: вот у нее были отношения с этим ее садистом, в которых ей во всяком случае было интересно, был драйв, были адские эмоции, было зачем. А что станет основой ее следующих, других, более здоровых отношений с будущим партнером — неизвестно. Взаимное уважение и доверие — это немного не то: они могут, наверное, быть условиями отношений между партнерами, но вряд ли причиной этих самых отношений. От уважения и доверия между людьми не искрит и не вспыхивает, они не смыслонесущая конструкция сами по себе. А про что эта самая Клэр будет жить со своими партнерами дальше — не сказано. И не будет ли ей скучно и пусто — не сказано.

Как бы предполагается, что, избавившись от зависимостей и прочего деструктива, человек сам найдет себе не менее интересные занятия.
А как вы считаете — действительно найдет или может быть, что и ни фига подобного?
И если не найдет, может ли быть, что ему будет хуже, чем раньше? Субъективно хуже, я имею в виду?

Мне мнение всех интересно — кто проходил психотерапию, кто не проходил психотерапию, кто общался с теми, кто проходил психотерапию, кто хотел проходить психотерапию и передумал, кто читал книжки по психологии и прикладывал это к себе и своей голове, кто внезапно профессиональный психолог (само собой! конечно, мне интересно мнение человека, у которого это профессия), и т.д., и т.п.
gorgulenok: (горгуленок)
Однажды один мой близкий человек рассказал мне, что в детстве, когда его спрашивали, кем ты хочешь быть, он отвечал — индейцем.
И до меня на этих его словах дошло, насколько я в детстве была ориентирована угадывать подразумеваемое, а не реагировать на те слова, которые были произнесены. Когда мне в детстве задавали этот вопрос, я понимала, что меня спрашивают не о том, кем я хочу быть в самом прямом смысле (королевой фей я хотела бы быть в свои пять-шесть лет, вернее, сначала принцессой, и чтобы обязательно с длинными волосами и уметь летать, а потом королевой) — а о том, кем я хочу работать, когда стану взрослой, причем профессию надо выбрать из некоего непроговоренного списка, "понятную": поваром, врачом или учительницей, например, сказать было можно, а историком-медиевистом, филологом-славистом или физиком-ядерщиком — нельзя.

Откуда я знала, что подразумевается именно это — ну, были же всякие детские книжки типа "Кем быть" с моралью "все работы хороши, выбирай на вкус", и именно они не прямо сообщали, а транслировали как нечто само собой разумеющееся, что "кем быть" — означает кем работать.

Из предложенного списка профессий меня не радовало ничего. Скажу больше — я в принципе не хотела работать в том смысле, в котором это предлагалось: ежеутренне вставать раньше, чем выспалась, идти в какое-то казенное место, там заниматься каким-то делом, которое абсолютно не вдохновляет (а как ремесло, которое сугубо взрослое дело, может вдохновлять ребенка дошкольного или младшешкольного возраста? это сейчас я понимаю, какая в принципе романтика есть в деятельности преподавателя или инженера, а тогда мне было тупо рано врубаться в эти вещи), идентифицироваться как личность вот с этим не вдохновляющим делом, посвящать ему большую часть своего времени, и так до старости, и никаких тебе игр, кукол, книжек и фантазий.
Но что-то отвечать было надо, и я говорила — учительницей.
Учительницей истории, уточняла я, когда стала чуть-чуть старше. Это было способом сказать, что я считаю себя гуманитарием и отвалите от меня с вашей алгеброй.

И все детские годы мне напрочь не приходило в голову, что можно тупо отказаться играть по правилам и ответить на тот вопрос, который задан, буквально. Феей. Мушкетером короля. Хорошим человеком.

Я помню, как с какого-то момента, уже в юности, до меня дошло — как будто инсайтом по голове ударило — что угадывать, кто что там имел в виду на самом деле, можно же отказаться. Можно не понимать намеков и отвечать на сказанные слова как они сказаны.
Вот просто игнорировать все эти гипотетические подразумевания и угадайки — и все.
Сначала мне стало очень легко. Будто бы я носила-носила на себе мешок кирпичей — и вдруг сбросила.
Потом, через некоторое время, мне стало еще и намного интересней жить. Дело в том, что если сказать можно только то, про что собеседник способен угадать, что имеется в виду — то невозможно выразить по-настоящему новую мысль. Только в таком мире, где никто заранее не знает, что ему хотят сказать, от другого человека можно узнать что-то свежее и достаточно сложное.

А потом, спустя еще какое-то время, я стала забывать, что умела это не всегда. Так со мной в принципе бывает очень часто: сначала, избавившись от какой-то докуки и решив какую-то проблему, я не думаю о ней, потому что она же уже в прошлом, а у меня наступило светлое будущее, и приятнее, да и конструктивнее морально жить в нем, а не в воспоминаниях о том, как было плохо. А потом я забываю, что проблема вообще была.

Так стирается прошлое.

Profile

gorgulenok: (Default)
gorgulenok

September 2017

S M T W T F S
      12
3456 789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 25th, 2017 01:33 pm
Powered by Dreamwidth Studios