gorgulenok: (Default)
Никогда я не чувствую так остро наш культурный разрыв с прошлым — русским прошлым, я имею в виду, не общеевропейским — как глядя на иконы.

Я смотрю на эти лики, каноничные позы, размещение фигур — и понимаю: почти ничто в современном мне мире не унаследовано из этой эстетики. Она была жизнеспособна, она могла развиваться — Андрей Рублев свидетель тому — но мы утратили с ней связь. Напрочь. Еще веке так в восемнадцатом, если не раньше.

Когда я говорю "мы", я, разумеется, не имею в виду абсолютно каждого человека. Есть те, чьим чувствам много говорит старинная иконопись, я знаю таких людей — но в культуре, в нашей культуре в целом нет преемственности, мы не сохранили ее.
Мы можем ею восхищаться, но культурной преемственности — нет.
Большинство людей при всем желании даже примитивно, огрубленно и местами вульгарно (как в случае с западноевропейским средневековьем) не сможет представить себе, о чем думал тот, кто писал икону в пятнадцатом веке, и тот, для кого он писал ее.

Есть что-то глубоко противоестественное в этом отказе от собственного законного наследства, в этой неспособности им владеть.
И не поправишь, и уже ничего не изменишь.

Меня занесло в музей имени Рублева, он же бывший Спасо-Андроников монастырь.
Я не была там раньше, все хотела, но не добиралась — и четыреста рублей за вход довольно дорого для музея, и, кроме того, в свое время там был лагерь, где содержались жертвы ВЧК и происходили расстрелы, и я в таких местах не могу переключиться и не думать об этом. Я понимаю, что мы все время так и так ходим по костям, но там эти кости... скажем так, как-то уж слишком близко.

Но там одно из лучших собраний иконописи, какие в Москве есть, а в Ночь В Музее он был бесплатным.
Поэтому я решила, что вот он, повод.

Если коротко о конкретном: там есть где полазить — узкие крутые лестницы, сводчатые проходы, странная смещенная перспектива в окнах, все как я люблю. Там множество икон — говорят, что самая ранняя датируется первой половиной XIII века, но ее я не нашла. В основном XV и XVI век, есть более поздние. Есть образцы храмовой скульптуры — это вообще довольно необычная вещь, я ручаюсь, что многие и не в курсе, что в русской православной традиции такое существовало. Рядом с иконами рублевской школы они производят странное, немножко примитивное впечатление — как будто кукол выставили — но тем не менее как явление это интересно. Есть фрески — фрагменты росписи, снятые со стен разрушенных храмов. Есть старинные книги, рукописные и старопечатные. Есть современные реконструкции рабочего места монаха-переписчика, есть пошаговое описание того, как пишется икона, с иллюстрацией каждого этапа.

Багряно-золотое пространство светлого огня, канонично-плавных жестов, обратной перспективы — как я хотела бы, чтобы оно было понятно мне и близко. Как бы я хотела узнавать этот мир в мире современном, как узнаю ренессансные косы в прическах персонажиц компьютерных игр и готический S-образный силуэт в уличной моде.

Я вспоминаю все то, что говорили об иконописи в моем детстве-отрочестве.
...в иконе нет объема...
...я смотрела, как колышутся блики на складках ткани, будто от не замеченного мной, оставшегося за периферией зрения движения руки. На глубоких складках, меняющих положение, стоит на секунду перевести взгляд.
Нет объема.
Нет объема.

В иконописи XVIII века появляется прямая перспектива — и видно, до чего это зря. Я имею в виду, с чисто художественной точки зрения. Но тогда европейский мир вообще носился с прямой перспективой как с писаной торбой.

Фигуры, похожие на травяной стебель, с ломкостью жестов, струящиеся покровы, продолговатые мягкие лица, огромные глаза — за всей этой стилистикой чувствуется мировоззрение... но ничто не подсказывает современному человеку, не имеющему специального образования на эту тему — какое именно.

Люди, которых давно не стало.
Цвет и линии их любви и их нелюбви, их горя и их утешения, их страха и их надежды.
gorgulenok: (Default)
Когда читаешь вперемешку современные тексты и, скажем, средневековые или позднеантичные, бросается в глаза, насколько современный ум... скажем так, не заточен под высокую философию.
Даже не только под философию, вообще под вещи, сложно переводимые в "пощупать".

Но зато современный человек невероятно внимателен к земным мелочам.
К подробностям ощущений, рефлексии, к деталям событий, к материальной культуре. Я не скажу, что средневековому человеку на все это было пофиг — и длинные описания чудесных цветных одежд каждого из героев по каждому торжественному поводу, и множество деталей на полотнах Ренессанса доказывают, что ни разу не пофиг — но современное внимание к этому совершенно другого качества. Для нас все эти детали самоценны, что ли. Они не для того, чтоб доказать величие Божие, или благородство и тонкость вкуса героя, или его богатство, или что-то еще. Они не чтобы увязать их с Небом. Они просто так важны. Сами по себе.
Неструктурированные, ничего не символизирующие.

Личные дневники. Капсулы времени.
Нам всего этого так не хватает в свидетельствах прошлого, мы так стремимся оставить это потомкам — привычки, вещички, подробности обыденной жизни.

А потомкам, возможно, это будет абсолютно не интересно.
Им будет не хватать чего-то совсем другого.
Возможно, тех самых наших религиозных и околорелигиозных мировоззренческих представлений, которые мы стыдливо считаем личным делом.
gorgulenok: (Default)
А по ходу своей беготни по концертам на прошлой неделе я подумала вот что.
Мне пришло в голову, что искусство приучает человека обходиться со своими импульсами очень неестественным образом.

Когда, например, нам показывают в 3D мчащийся на нас поезд или накатывающуюся прямо на зрителя гусеницу танка — непосредственное чувство велит вообще-то отскочить в сторону. Но мы знаем, что не должны так делать. Шарахаться от экрана или выбегать из кинотеатра у нас не принято.
Чувства, которые должны порождать реакцию (ну хотя бы бегство, в частности), мы проживаем, но импульс действовать должны подавить.

То же самое я, например, словила на тех самых "Звуковых ландшафтах", когда слышала звук ливня и раскаты грома, звук надвигающегося поезда и так далее. Импульс — спрятаться куда-нибудь, чтобы не промокнуть, бежать, чтобы не попасть под поезд, и прочее. Но умом-то я знаю, что на самом деле нахожусь не под дождем, а в театре, и поэтому подавляю этот импульс.

Так работает не любое искусство. Бывают вещи, отделенные от нас, не требующие от нас вскочить и действовать, существующие в другом пространстве относительно зрителя (слушателя, читателя). А храмовое искусство, например, не требует подавлять импульс, оно наоборот как раз и существует для того, чтобы побуждать человека на действие. Чувствуешь ты потребность пасть перед статуей божества на колени — так и падай, она для того тут и стоит.
Современное интерактивное искусство — компьютерная игра, скажем — тоже этого не делает, потому что в нем по другим причинам, но тоже есть та же штука, что в храмовом искусстве: хочешь действовать — действуй. Это действие тоже может быть не совсем тем, на которое естественным образом толкает тело — скажем, чтобы персонаж убежал от монстра, надо не бежать самому, а нажимать на кнопочки — но подавлять импульс при этом не требуется, требуется преобразовывать.

Отделяет человека от импульса только одна очень конкретная вещь — культура зрелища.
Причем импульс в нем порождается специально. Он не побочная нежелательная штука, вся фишка в том, чтобы почувствовать, буквально на физическом уровне, все то, что требует убежать, или драться, или упасть и замереть, или закричать. Почувствовать — но вот делать то, чего отчаянно хочется, не следует.
Следует проживать чувство и ничего с ним не делать на уровне физических реакций.

Разумеется, про катарсис, достигаемый таким способом, через внутреннее преодоление тех вещей, которые естественным образом должны быть отреагированы внешне, говорилось до фига. А вот смотрел ли на это кто-нибудь когда-нибудь с точки зрения психологии, на то, что культура зрелища делает с реакциями человека — простыми, физиологическими — и с его привычками, предрасположенностями, с его житейскими бытовыми убеждениями, я не знаю, и мне очень интересно.
gorgulenok: (горгуленок)
...меня занесло на "Звуковые ландшафты" в театр "Школа драматического искусства" на Сретенке.
Это было... сейчас попробую рассказать, что.

До распространения звукозаписи для шумовых эффектов в театре и при съемке кино использовались специальные аппараты. Потом, когда пользоваться записью для этого стало проще, от них отказались. Так вот, это был акустический перформанс, исполненный на таких аппаратах — реконструированных, как я поняла.

В принципе самые простые варианты приспособлений, имитирующих природные шумы, я видела. Бывает, например, такая штука — "посох дождя": в высушенный и покрытый лаком ствол борщевика заколачивается множество крохотных гвоздиков и насыпается гречка, когда его переворачивают — стук пересыпающейся гречки о гвоздики очень похож на шум дождя.

Театральные аппараты для воспроизведения таких шумов похожи по принципу устройства, но гораздо сложнее, потому что звук дождя должен состоять не только из стука капель, но и, скажем, всплесков воды в лужицах, шума листвы под ветром, периодических раскатов грома и так далее — а кроме дождя, требуется еще изображать множество других шумов. И еще они в основном довольно большие по размеру, потому что звук должен слышать весь зал.
И обращаться с ними, конечно, искусство.

Внешне они выглядели как такие очень загадочного вида махины — с зубцами, с крутящимися барабанами, ну то есть вот так, например:

IMG_20170413_201118

И из вот этих шумов реально создавалась симфония.

С шелестом листвы и чириканьем птиц, разным, неотличимым от настоящих птиц в настоящем лесу, с ливнем и грохотом грома, со стуком поезда, все ближе, ближе, накрывающим, с гудками, со свистом ветра — и наконец, со звуками, которые ты никогда не слышал, но, услышав сейчас, понимаешь, что именно происходит — сопряжение сфер и схватка на всех уровнях бытия, буря, которая не оставляет ничего живого, и после нее — покой и новая жизнь на новой земле.

То есть это были истории, рассказанные через звук.

Вот про что я задумалась после всего этого.
Рассказывают — неизвестно, правда это или преувеличение, но если и преувеличение, то в него поверили, значит, можно было поверить — что первый фильм, показывающий прибытие поезда, вызвал у зрителей страх и чуть ли не панику. Эти зрители были людьми, наверняка ходившими в театр и знакомыми с его шумовыми эффектами.

На меня сейчас не только знаменитый минутный ролик братьев Люмьер с поездом, но и 3D-видео такого впечатления не произведет. Другая эпоха, другие реакции.
А вот когда во время акустического перформанса вокруг меня нарастал звук ливня и начинал ворчать раскатами гром — я чувствовала очень сильное желание бежать отсюда куда-нибудь, где можно укрыться.
От визуального изображения мне гораздо легче отстраниться, не ощущать себя его частью, чем от звука, если звук объемный и говорит о том, что я нахожусь явно очень близко от того, что этот звук издает: под ливнем, возле путей, по которым мчится поезд, и так далее.

Может быть, конечно, дело в том, что во время спектакля сцена отвлекает на себя внимание, и зритель автоматически воспринимает звуковые эффекты как относящиеся к ней, к тому, что на ней происходит, отделяет себя от них. Здесь же не было никакого другого действа на сцене, кроме игры на тех самых шумовых аппаратах.

А может быть, это психологический эффект именно этой звуковой симфонии, именно произведения.
gorgulenok: (горгуленок)
Вытряхивая все из сумки, внезапно нашла завалявшийся в кармане какой-то старый пропуск — и с минуту тупила, вспоминая, откуда он, куда мне было по нему надо и по какому поводу.

Вот интересный вопрос — если бы где-то на всемирной свалке выброшенных вещей нашлась коллекция всех моих бейджиков, разовых и постоянных пропусков, удостоверений, билетов и прочего за всю жизнь, то, собранная вместе, что она бы собой представляла? Узнала бы я по ней свою жизнь, согласилась бы, что все целиком это странным образом, причудливо, но все-таки отражает меня и то, чем я занималась в жизни — или нет?

В юности я бы сказала — конечно нет, мало ли какие бумажки я где получала, а все самое главное в моей жизни вообще обходилось без них, так как же они могут что-то там реальное отражать.
А вот теперь я не уверена.
Одна не может, две не могут, а полная коллекция за всю жизнь, скорее всего, о человеке, его нуждах и интересах очень многое скажет.

Хотя, конечно, скажет только тому, кто правильно понимает реалии времени и места, где жил этот человек.
Например, видя разовый пропуск на территорию завода, стоит понимать, что человек туда ходил с шансами за синей краской для волос со склада или на чью-то персональную выставку в галерею, которая снимает помещение на этом заводе.
Но это любой историк скажет, что с источником нужно уметь работать.
gorgulenok: (горгуленок)
Читаю "Вулфхолл".
Читаю по-русски, не в оригинале.

"...Мор — светило из иной сферы — при встречах удостаивает его лишь кивком, и каждый раз он чувствует искушение спросить: с вами что-то не так? Или что-то не так со мной? Почему все, что вам известно, и все, что вы узнаете, подкрепляет ваши прежние убеждения? Вот в моем случае то, с чем ярое, во что вроде бы верил, мало-помалу рушится — то тут, то там. С каждым месяцем мои представления об этом мире делаются все хлипче; и о мире ином — тоже".

С вами обоими все так, мастер Кромвель, милорд. Просто это разница между человеком, который знал, почему считает то, что считает, и человеком, который этого не знал. Когда человек знает, о чем его убеждения, почему они именно такие — он реже сталкивается с тем, что действительно способно их разрушить, а не уточнить и не подкрепить. Он знает ответы на вопросы, приводящие в смятение профана; его взгляды — система, сформировавшая и формирующая его душу и его разум.

Разумеется, и такой человек может менять свои убеждения; но это бывает совсем иначе и очень редко.
В том же, во что веришь случайно, не зная оснований своей веры, естественно менять взгляды, столкнувшись с тем, что им противоречит.
Вы не знали причин, почему вы католик, мастер Кромвель, когда исповедовали догматы католицизма. Но милорд канцлер читал Писание и без Лютера; Лютер не сказал ему ничего нового.

Правда, еще часто случается, что человек не знает, почему он в чем-то убежден, но смертельно боится потерять эти убеждения. Они дают ему твердую землю под ногами; веру в свою правоту и в то, что он хороший, возможность быть вместе с теми, с кем он привык быть. И тогда этот человек будет отмахиваться от всего, что им противоречит; он не будет слушать, он постарается не слышать, не понять, понять превратно — лишь бы не оказаться переубежденным.

И происходит странное: люди с твердыми убеждениями, рожденными знанием и ценностями, начинают опасаться, не держатся ли они за эти убеждения только потому что боятся их сменить. Потому что во многом между убежденным человеком и тем, кто боится потерять опору, действительно есть сходство. И у того и у другого есть люди, с которыми свела их близость взглядов, есть образ жизни, связанный с этими взглядами, привычки, любви и нелюбви. Сам язык, которым человек говорит, происходит от этих взглядов. Все это страшно потерять, и человек мыслящий не может не отдавать себе отчета в этом страхе.
А зная в себе этот страх, не может быть до конца уверенным, что не страх движет им, когда он полагает чушью аргументы своего противника.
Но все-таки твердость в убеждениях существует на самом деле.

Два с половиной столетия, мастер Кромвель, между вами и теорией общественного договора; и поэтому если я скажу, что в ваше время пересматривался общественный договор, вы не поймете меня. Но вы, должно быть, видите сами, что у вас на глазах меняется мир людской, и то, что было невозможным при ваших дедах, становится возможным, а то, что было похвальным, начинает осуждаться — взять хотя бы Бекета, святого Фому Кентерберийского, и общепринятое отношение к нему.

Я совсем не представляю вас, мастер Кромвель, не персонажем "Вулфхолла", а тем человеком, которым вы были в вашем XVI веке. Но и в романе вы плохо понятны мне. Будто стекло стоит, и все ваши чувства и мысли — за ним: вроде показаны, вроде вижу, а ощутить не могу.

Но книга цепляет, затягивает, хотя чем — не могу сказать точно. Не происходит ничего, чего я бы уже не знала заранее — из истории. Может быть, как раз сочетанием современного языка и этой предопределенности всех событий.
Мы знаем, что король разведется с Екатериной Арагонской. Мы знаем, что он женится на Анне Болейн. Мы знаем, что для этого он порвет с Римско-Католической Церковью и станет основателем Англиканской. Мы знаем, какая судьба ждет и Уолси, и Мора, и — позже — Кромвеля. Вот они в тексте живые, что-то говорят, радуются и печалятся, смеются и плачут — а ты знаешь, что с каждым из них будет дальше.

Ну и да — перевод офигенный.
Может быть, конечно, не стоит так говорить, когда не видела оригинала. Но язык потрясающий, да даже по процитированному отрывку понятно, наверное.
gorgulenok: (горгуленок)
В филиале Исторической библиотеки — выставка, посвященная Фронде.
Оказывается, в России по библиотекам до фига мазаринад — я понятия об этом не имела. Хоть работу по истории политической сатиры пиши.

В двух словах, если вдруг кто не представляет себе, что такое мазаринады: в 40-х годах XVII века во Франции по малолетству Людовика XIV регентшей была Анна Австрийская, при ней первым министром стал кардинал Мазарини, который довольно быстро всех достал — и началось возмущение, к которому прилепилось название "Фронда" (рогатка, праща). Чем оно в частности было характерно — большим количеством памфлетов и печатной полемики. (А еще — большой ролью женщин в политических событиях, причем на разных сторонах противостояния: это и регентша Анна Австрийская, и "великая мадемуазель" де Монпансье, и Анн-Женевьев де Лонгвиль. Между прочим, в современной России женщин среди заметных политических фигур, как бы так сказать... намного меньше.)
В 1651 году Скаррон написал памфлет против Мазарини под названием "Мазаринада" (La mazarinade). С его легкой руки всю политическую сатиру Фронды и стали называть мазаринадами.

Причем современники, по ходу, уже хорошо понимали, что все эти полемики, все это остроумие момента, блеск сарказма — все это ценность. Потому что иначе бы их столько не сохранилось.
А их переплетали в тома — исходно-то это брошюрки, довольно тонкие — и держали потом в личных библиотеках.

Но в филиале Исторички есть и тома, где переплетено множество мазаринад, и отдельные брошюрки, какими они были в годы тех самых событий.
Я послушала лекцию про них — на самом деле, узнала кое-что для себя новое, при том что лекция вообще-то была рассчитана на то, что слушатели об этой эпохе не знают ничего.
(Вообще, что такое этот самый филиал Исторички — это бывшая библиотека, где я работала много-много лет назад, а сейчас Центр социально-политической истории. Очень странные ощущения, когда приходишь в место, где с одной стороны все совершенно другое, а с другой — из-под этого нового виден прежний облик, тот, который иногда до сих пор внезапно снится.)

Так странно... Когда я была мелкая и сходила с ума по "Трем мушкетерам", всей этой трилогии — я по капелькам, по крошечкам выскребала инфу про всю эту политику XVII века из примечаний к Дюма. Для меня-ребенка это был другой мир, лучший, настоящий — ну, как для многих тогдашних детей. И я понятия не имела, что документы из той эпохи лежат всего в нескольких километрах от моего дома. И никто из нас их не видит и не может посмотреть, хотя они совсем рядом.

И вот забавно — хотя с тех пор я прочитала какое-то количество мемуаристики того времени, все равно вещи оттуда воспринимаются немножко как сказка. Я только видя мазаринады вживую поняла, что на самом деле не совсем верила, что все это правда когда-то было. Мемуары Гонди, максимы Ларошфуко — ну мало ли кто все это написал?
Ничего подобного у меня нет с вещами из других эпох. Не знаю почему.
Все стало историей, и только то, о чем было у Дюма, осталось сказкой несмотря ни на что.

Толстая, даже на вид тяжелая бумага, похожая на ткань, шрифт со множеством завитушек (антиква, антиква, не готический шрифт, просто тогдашняя антиква), характерно скупые картинки — книгопечатание XVII века со всеми его узнаваемыми чертами.
Всего этого касались люди, умершие за триста лет до моего рождения, в совсем другой стране — в другом мире. Бумажных страниц, темных рельефных переплетов. Чудеса.
gorgulenok: (горгуленок)
А в самом сердце зимы гуляет неожиданно весенний ветер.
И сырой воздух кружит голову, бродит в крови — а в любой момент могут подступить, будто сказочные войска, трескучие морозы.

Есть два вида самой силы, самой сути, самого-самого в чем бы то ни было.
Больше всего знакомо нам то, о чем говорят "самый темный час всегда бывает перед рассветом". Кульминация истории, за которой всегда следует развязка.

Но есть другая самая суть.
Не предрассветный час, а полночь.
Чаща леса, за которой он совсем не заканчивается — наоборот, она находится в его центре, и выбираться оттуда долго. Середина книги. Избушка бабы Яги находится в чаще леса — и ни волшебные дикие места не кончаются за ней, ни сказка обычно не заканчивается на том, что герой покидает избушку бабы Яги.

В кульминации есть отчаянное противостояние, выплеск всех сил, поднятых со дна — а в той глубине и глуши, которая находится в середине, есть лишь спокойствие и сокровенная суть.
Но штука в том, что в слишком маленьких вещах — короткой зиме или коротком лете, вытоптанном вдоль и поперек лесе, истории, где мало всего происходит, ночи, изожженной электрическим светом, когда полночь еще вечер — эта самая глубина и глушь теряется, ускользает из ощущений.

Не знаю, дело ли в том, что кульминацию вообще невозможно не заметить, или в том, что наша культура, та, внутри которой мы живем, не позволяет не заметить кульминации, но позволяет стирать, сводить на нет ту самую чащу, полночь, ту самую глубину вещи. Не то чтобы стремится ее уничтожить — нет, этого я не скажу — но позволяет не ожидать и не искать ее, в то время как кульминационный взрыв — то, что предполагается, то, чего ожидают как манифестации явления, что ли.
Но современные вещи — современное повествование, современный праздник, современное действо, современные представления о том или ином — стремятся к тому, чтобы соединить "самую суть" с кульминацией.
Не всегда получается.
И когда не получается, то яркий огонь Вечности отблесками играет во всем — от начала до самой глуби, от самой глуби до кульминации, от кульминации до конца.
gorgulenok: (горгуленок)
С тех пор, как ко мне в сказку провели интернет, я обнаружила, что о сказке, как и о личной жизни, невозможно писать в реальном времени. То боишься сглазить, то кого-нибудь обидеть, то еще что-нибудь.
А с другой стороны, сказка — не личная жизнь, сказку надо рассказывать.
Конечно, это можно делать по старинке постфактум, но возможность рассказывать прямо по ходу дела, из избушки бабы Яги, логова дракона или замка Синей Бороды — соблазняет. Вроде как зачем же в сказку провели интернет, если не за этим.

...Я пишу это, сидя в монастырской пристройке, у полукруглого широкого окошка с частым переплетом, за дверью в клетке бормочут и галдят птицы, по длинным коридорам с тяжелыми дверями и засовами бродят привидения.
Времена года окончательно перестали притворяться, что они сменяющие друг друга по законам природы периоды, а не миры, каждый со своими законами, становящиеся реальностью, когда им взбредет в голову — и в конце ноября уже больше месяца как зима, а я давно уже не смотрю на календарь.
В моем мире нет календаря, нет законов природы, а есть взаимозависимость символов: сделаешь одно — будет другое.

Друзья мои, персонажи рыцарских легенд, авантюрных романов, фантастического будущего и прочего — вы тоже замечали, как трудно рассказывать о своем настоящем в настоящем времени?
gorgulenok: (горгуленок)
Замечали ли вы когда-нибудь, что в страшных историях — в литературе, в кино и т.д. — действие чаще всего происходит осенью?
Это может не проговариваться прямо — хотя может и проговариваться — но по палым листьям и полуоблетевшим деревьям понятно, какое время года стоит на дворе во время повествования. По погоде с моросящими дождями и туманами, по пейзажам в багряно-ало-золотых или рыже-бурых тонах, по низкому сумеречному небу и так далее.

В принципе ужастик может приключиться в какое угодно время года, конечно. И в разное время у него будет чуть разная атрибутика, можно будет пользоваться разными средствами для нагнетания страха: зимой мороз хорошо создает объективную невозможность сбежать из страшного места, потому что тут же замерзнешь, весной ужас может усиливаться благодаря контрасту с оживающей природой (кроме того, страх, что весна вообще-то может и не прийти, посевы не взойдут, листвы не будет и так далее, сидит в людях европейской культуры очень глубоко, и на этих неосознаваемых, но мощных вещах можно играть).
Но осень в качестве антуража для ужастика естественнее всего. Зимой нет такого количества непонятных неопознаваемых шорохов, теней неочевидного происхождения, тумана, за которым может скрываться все, что угодно.
Ну и канун Всех Святых, конечно, куда ж без него.

Зимой гораздо естественнее рассказывается не ужастик, а сказка. "Снежная королева", "Серебряное копытце". Белые сугробы, полчища снежных хлопьев с неба, а ясными ночами месяц такой низкий, что можно потрогать.

Весной чаще происходит действие в повестях взросления. Во-первых, потому что весна и цветущее все на свете как бы символизирует юность, а во-вторых, потому что именно весной и в начале лета, до солнцестояния, происходят всякие последние звонки, выпускные балы, вручения аттестатов и прочее, вступление во взрослую жизнь, школьные друзья расстаются навсегда, все дела — и очень естественно вокруг этого закручивать фабулу повестей о юношестве. (Да, мне все это кажется надуманным и глупым, но вообще-то я просто не была частью соответствующей культуры — собственную школу я ненавидела, на выпускной пришла только для того, чтобы забрать аттестат и демонстративно уйти домой, и литературу о школьниках, естественно, не люблю. Люди, у которых была какая-то осмысленная школьная жизнь, скорее всего, воспринимают это иначе.)

Весной может происходит действие love-story, если персонажи — юные существа и у них, по крайней мере у девочки, все в первый раз. Цветущая черемуха, лепестки в волосах и все прочее.
Если персонажам уже достаточно много лет и у них всякий разный жизненный опыт за спиной, то действие скорее будет происходить летом — знойная страсть, все такое.

А вообще лето — это в книгах и фильмах такое нейтральное время по умолчанию. Летом удобно приключаться, потому что стужа под крышу не гонит. Летней ночью в лесу точно не замерзнешь насмерть, летом в случае чего куда легче найти еду, чем зимой, поэтому если не хочется добавлять героям проблем сверх тех, про которые сюжет — лето самое то.

...Я смотрю на бисер дождевых капель, дрожащих на узких ивовых листьях за окном, под низким бледно-серым бархатом неба, на рыжие листья и черные лужи на асфальте, на даже сквозь стекло ощущаемую тишину — о да, клише возникают не на пустом месте: октябрь мистики, октябрь страшных историй, октябрь Дикой Охоты зовет гулять.
Отворачиваюсь от окна, ставлю чайник, включаю погромче Manowar.
gorgulenok: (горгуленок)
Странная вещь — возраст. Я имею в виду, в культуре.
Возраст — это то, что постоянно увеличивается по самой своей природе, если человек жив. Не становится больше возраст только у того, кто умер, а у живых он все время растет.
Но при этом, сколько бы лет ни было человеку, ему все время внушается, что становиться старше — плохо.
Надо всем, видимо, не то помереть, не то законсервироваться.

Сорок — это страшно, ужасно, это много. Тридцать — это тоже ужасно и много. Женщину о возрасте не спрашивают. Человеку столько лет, на сколько он себя ощущает (естественно, не предполагается, что дураки ощущают себя на двадцать, а умные на пятьдесят — наоборот, смысл тот, что на двадцать ощущать себя лучше, чем на пятьдесят).

Разумеется, бывают и противоположные высказывания, в духе "мои года — мое богатство", но они почти всегда воспринимаются как полемика, как ответ на идеал остановившегося возраста — и, честно говоря, зачастую как попытка убедить себя, что в очевидно (для всех очевидно!) плохом есть свои преимущества.

При этом, если отключиться от идеи "только не стареть", то несложно заметить, что тридцатилетним зачастую быть лучше, чем двадцатилетним: тело полно сил и зачастую куда красивее, чем в двадцать, потому что более оформлено, лицо более выразительно и определенно, при этом уже наработана куча навыков, и житейский опыт позволяет увидеть кучу возможностей, которые были недоступны в двадцать.
Реально-то оно так, но если это начинают проговаривать — все равно чаще всего начинает звучать как попытка самоубеждения. Какой бы чистой правдой оно ни было.

И нету годного хорошего возраста, к которому стоит стремиться, до которого стоит дорастать. Потому что если взрослый, становясь старше, стареет, и это ужасно — то ребенок, становясь старше, перестает быть ребенком, превращаясь в кошмарного нудного и скучного взрослого, и это едва ли не еще ужаснее.
Это транслировали популярные песни времен моего детства (нынешнюю попсу я стараюсь не слышать и не знать) — "Прощай, Алиса, ты стала взрослой", "Куда уходит детство", и т.д. и т.п. Это транслировали книги — вплоть до Крапивина, почти прямо провозглашающего, что взрослые никуда не годятся, прок есть только в детях.

Может быть, только совсем маленьким детям культура где-то как-то транслирует месседж "становись старше" — но большинство этих присказок типа "потягушеньки, порастушеньки, расти большой-большой" выдуманы не сейчас, а остались от прошлого.

Я понимаю, разумеется, почему так.
В давние-предавние времена хорошим годным периодом жизни считалась молодость. Хорошо было поскорее вырасти, а затем подольше оставаться молодым — то есть полным сил и привлекательным.
Человеческий страх старости — это на самом деле страх смерти. То есть еще это страх немощи, утраты социальных и прочих перспектив, но в первую очередь — страх смерти.
А потом, помимо страха немощи и смерти, к идее возраста прицепилась другая человеческая вечная тема — тоска по непорочности, по чистоте.
Раньше она не была прицеплена к возрасту. Чистота ассоциировалась не с детством, а с девственностью. А вот когда она начала ассоциироваться с детством — тут и возникла та идея, что взрослеть тоже плохо.
В итоге логика подводит нас к тому, что лучше бы вообще не расти и не развиваться никак. Законсервироваться в моменте сразу после рождения (в лучшем случае, а то ведь и до рождения — тоже вариант).
Одно хорошо — что большинство людей плевали на логику по таким поводам.
gorgulenok: (горгуленок)
С тех пор, как я покрасила корни волос в синий цвет, на улице у меня чаще стали спрашивать закурить.
gorgulenok: (горгуленок)
Ночь музеев я на самом деле обожаю за ее волшебство. За то, что вся невидимая Москва, древняя и бессмертная, выходит на улицы, считая, что это ее праздник. Это, а совсем не день города.

И еще я люблю карнавальную легкость, с которой в этом шатании по городу сменяются эпохи, концепты, кусочки жизней.
Калейдоскоп прошлого и небывалого.

Каменные своды английского подворья.
Истертые глыбы со следами копоти какого-то пожара, отгоревшего много веков назад, высокие ступени винтовой лестницы, крохотные полукруглые окошки за толстыми железными прутьями решеток.
Вполне современные реконструкторы — народ невероятно знакомого облика, хотя конкретных знакомых не вижу среди них. Вроде кого-то я видела то ли на "Столетней войне" в прошлом году, то ли на "Временах и эпохах"... Нет, не уверена.
Мокрые фиолетовые грозди сирени, бутоны белого шиповника, и запах — безумный, пьянящий.
Реставрация росписей храма Ильи Пророка — раскрытые слои вспухшей краски, живые лица, живые позы — Спасителя, Марфы и Марии, учеников, законников — живые и чистые цвета.
Четыре века — единым концентратом в одном маленьком помещении.
Современное южнокорейское искусство — холодная и страшноватая подборка — трезвая, сухая, беспощадная.
Движущаяся инсталляция, завораживающая кружением шестеренок и металлическим блеском острых углов и переплетений, то сходящихся, то расходящихся. Картины — то жуткие кусочки действительности, где изображаемое вдруг вылезает из изображения — обрывком объявления, кусочком надписи, пятном грязи, мазком краски — то сложные узоры, где непонятно, где тут центр, где периферия, и есть ли они вообще. Судорожные объятия двух кукольных существ — и едва взглянув на них, понимаешь, что ты ничего не хочешь знать об их отношениях, но почти против своей воли разглядываешь и разглядываешь их.

И люди — любопытно-сдержанный народ, всю эту ночь бродящий по улицам. Такой же, как и я.
Я невероятно люблю быть как все. Я невероятно люблю, когда есть такие все, которые как я.
gorgulenok: (Эльза)
Май месяц меня постоянно наводит на одну и ту же мысль.

Вот у селезня переливающаяся зеленая головка, тогда как утки серые.
У лося густые ветвистые рога.
У соловья чудесный, необыкновенной красоты голос.
Даже у воробья, по сравнению с воробьихой, пестренькие перья в нескольких оттенках бежево-коричневого.

И только наши мужики ходят в тусклых темных куртках, а потом, когда совсем потеплеет, наденут широкие серые штаны по колено с серыми майками, и будут делать вид, что их ни капли не интересует женское внимание.

Вымрем, господа.
gorgulenok: (горгуленок)
Глядя на птиц, кружащих в утреннем небе, я как-то вдруг подумала, что, когда изображают дракона — на рисунках ли, в играх — чаще всего его полет изображают подобным птичьему: ровным, парящим, с широко раскинутыми крыльями.
В то время как вообще-то логичнее представить себе драконий полет похожим на полет летучей мыши — рваными рывками, с резкими движениями крыльев. Ведь строение крыльев дракона позаимствовано-то как раз у летучей мыши.
Но именно так его изображают, насколько я видела, достаточно редко.

Спору нет, мифологическое существо вправе летать как угодно — если уж на то пошло, с точки зрения физики оно вообще летать не должно. И спору нет, если нам надо изобразить всадника на драконе — то лучше, чтобы дракон летал ровно, потому что иначе всадник с него нафиг свалится.
Но зато, если дракон у нас будет летать как нетопырь, то выглядеть это будет куда страшнее. На самом деле и летучая мышь-то выглядит жутковато в этой своей рваной пляске в сумеречном небе — а представить себе дракона, крылатое огнедышащее чудовище над горами, над лесами или над городом с живыми людьми, в полете, целиком состоящем из резких рваных движений, из непредсказуемых нырков и подъемов.
Это ж нереальная жуть.

Но штука в том, что от современного дракона редко требуется наводить ужас на зрителя или читателя.
Дракон может символизировать мощь, мудрость, чуждый разум, может наоборот быть близким к человеку, как домашнее животное, как особо умная лошадь или собака — но вот пугать ему, как правило, не надо.
Потому, я бы сказала, что история про дракона перестала быть историей о драконоборчестве.
Особенно это видно по тем историям, где требуется сразить дракона. Сразить-то дракона требуется, а вот история всегда — не о драконоборчестве, она о чем-то еще.
gorgulenok: (горгуленок)
И не только.
На самом деле, реборны у меня много лет подряд, как встречу, вызывают такую бурную эмоциональную реакцию, что я хочу про них рассказать.

Это очень натуралистичные куклы младенцев. Называются они реборнами, re-born, пере-рожденными — потому что делаются из фабричной виниловой куклы-младенца, которую очищают от краски и переделывают. Их действительно реально на первый взгляд перепутать с настоящим ребенком, и выглядит это очень жутко.
Можете погуглить картинки, народ, но на самом деле на картинках в сети они производят совсем другое впечатление, чем в реальности. Фотка — она всегда и есть фотка, что живого человека, что куклы. А вот когда в реальности видишь на руках у человека куклу, предельно похожую на настоящего младенца, со всеми складочками кожи, детским диатезиком, центром тяжести как у реального ребенка и т.п., но при этом неживого — это производит дикое впечатление.
Скорее всего, дело в эффекте "зловещей долины" — uncanny valley, когда то, что почти похоже на человека, да вот не совсем, вызывает страх и отвращение — усиливающемся тем, что это ребенок, а к детям у нас инстинктивно особое отношение.

И вот забавно. Эффект "зловещей долины" работает у всех людей — ну нас всех или почти всех так или иначе напрягают трупы, явные уродства, люди с серьезными психиатрическими заболеваниями, и т.д. и т.п. — но ее края захватывают разные вещи. Для меня куклы ABJD и портретная авторская кукла находятся как раз на пике привлекательности перед "зловещей долиной" — когда сходство с человеком уже так велико, чтобы вызывать восхищение, но еще не таково, чтобы воспринимать куклу как испорченного человека. Но я знаю людей, у которых BJD вызывают отвращение или страх, и, судя по всему, именно по этой причине.
Однако реборны вызывают такие чувства зачастую и у людей, для которых и BJD, и портретная кукла — привычно, нормально и красиво. И у тех, кто с удовольствием играет в те компьютерные игры, персонажи которых вызывают у меня оторопь.
Но, учитывая, что кто-то же ими, в смысле реборнами, увлекается, причем не как жутиками, которые именно за жуткость любят, а как куклами-младенцами, с умилением и всем таким — видимо, и они попадают в "зловещую долину" не безоговорочно для всех.
(На Мосфэйре им выделили свой угол выставки, и я по возможности стараюсь его обходить. Мне это кажется оптимальным вариантом: с одной стороны, они тоже куклы, так почему бы им не быть на кукольной выставке, а с другой, они продаются не повсюду, а только в конкретном месте, и, разглядывая мишек или вальдорфок, не рискуешь нечаянно перевести глаза чуть в сторону, увидеть реборна и охренеть от ужаса.)

Я, пытаясь понять, что меня пугает больше, а что меньше — я же обожаю механизмы страха разглядывать и исследовать, — просмотрела однажды кучу фоток и видео с персонажами, которые, как считается, находятся в "зловещей долине", и поняла, что лично меня, например, неадекватная мимика пугает намного сильнее, чем неестественное отсутствие мимики на вроде бы практически человеческом лице. Все, что может считываться как возбуждение — резкое движение там, где у живого человека оно всегда будет плавным, одиночное там, где у человека будут задействованы группы мышц, зрачки, взгляд которых направлен в разные стороны, неестественно широко раскрытые глаза и особенно неестественно широко раскрытые глаза в сочетании с улыбкой, при том что у человека при улыбке глаза обязательно хоть немного, но сощуриваются — пугает сильнее, чем механичность, недостаток эмоций, неестественно идеальная симметрия и т.п. Может быть, механической размеренностью и безэмоциональностью как пугающими средствами уже пользовались так много, что на мне оно стало хуже работать, ну и плюс появилась некоторая привычка к 3d-шным персонажам такого типа.
Почему-то больше всего в персонажах, находящихся в "зловещей долине", меня пугает улыбка.
И еще они сразу начинают пугать гораздо сильнее, если в них есть какая-то деталь, которая в живом человеке была бы очень милой, вызывающей нежность не нежность, но во всяком случае ощущение чисто человеческой близости, живости — веснушки, или слишком густые брови, или буйные вихры, или родинка на заметном месте, или еще что-нибудь в этом же роде. Причем в кукле, которая по сходству с человеком до "зловещей долины" не дотягивает, у меня именно эти детали будут с шансами давать плюс очки к мимимишности — при условии, что они в тему, конечно, а не диссонируют с общим обликом и не используются уже в хвост и в гриву так, что намозолили глаза.
Наверное, с реборнами отчасти тоже работает что-то подобное, хотя кукол-младенцев я в принципе не люблю даже более традиционных.
gorgulenok: (горгуленок)
Читаю публицистику Эко.
Что-то перечитываю и помню, как читала раньше, и даже эмоции и мысли свои тогдашние снова узнаю, что-то читаю в первый раз — а кое-что точно, несомненно должна была читать раньше, хотя бы потому что оно в одной книге с тем, что я в свое время железно читала, но я не помню от слова совсем.
Я забываю то, на что не отреагировала, потому что тогда оно мне актуальным не было — а сейчас это кажется невероятно странным. Как меня могли такие вещи не зацепить?
А вот могли.
Именно так и узнаешь, что изменилась.

Так вот.
Цитата.

Ни отцы, ни дети не воспринимали компьютер как символ конфликта и бунта или как предмет, внедряемый назло. Компьютер не отдалил одно поколение от другого, напротив, он сблизил поколения. Никто не пеняет детям на то, что они странствуют по Интернету. Никто не ссорится с родителями из-за этого.

Вы можете себе представить, чтобы такую мысль кто-нибудь высказал в России?
gorgulenok: (горгуленок)
День-призрак, являющийся раз в четыре года и исчезающий до следующего своего явления неизвестно куда.
Щель в посчитанном людьми, иллюзорно прирученном времени — щель в самое преддверье первозданного хаоса, туда, где время неделимо и нелинейно.

День, когда можно было бы спрятаться — от людских обычаев, от рока, от человеческой своей судьбы — если умеешь, да только кто ж умеет.
День, в который с самого детства весь день, с утра и до полуночи, я ощущаю чей-то пристальный, недобрый, внимательный взгляд — взгляд кого-то, кто хорошо знает, что в этом разрыве календаря, в этот лишний, особый день можно ускользнуть, и на всякий случай не хочет недооценивать человеческую способность это сделать.

Под это дело взялась перечитывать Грейвса — "Мифы древней Греции", "Белую богиню" — а то еще четыре года не будет такого повода.

Когда кратковременность царского правления превратилась в помеху, было решено продлить тринадцатимесячный год и перейти к счету по "великим годам", состоящим из ста лунных месяцев, что давало почти точное совпадение солнечного и лунного календарей. Но поскольку поля и хлеба требовали оплодотворения, царь соглашался ежегодно переживать фиктивную смерть, передавая на один день — интеркалярий, находящийся как бы вне священного звездного года — всю власть своему заместителю — мальчику-царю, или интеррексу, который умирал на закате этого дня, а кровь его использовалась в церемонии окропления.
Р. Грейвс, "Мифы древней Греции"

Я поглядел на расщелину.
— А что происходит с проигравшим?
— Он уходит к Матери, — говорит. — А при осеннем посеве его плоть выносится в поле, запахивается в борозду и превращается в зерно. Счастлив мужчина, который во цвете юности завоевал богатство и славу и чья нить оборвется раньше, чем горькая старость может напасть на него.

М. Рено, "Тезей"

Овощи

Jan. 7th, 2016 09:10 pm
gorgulenok: (горгуленок)

Есть целая куча вещей, которые кажутся понятными и естественными, пока вопросом не задашься.
Вот чем, спрашивается, фрукты отличаются от овощей, и почему помидор — не фрукт, а овощ?

В детстве я бы сказала, что фрукты сладкие и их едят сами по себе, а из овощей готовят гарниры. Тогда, в детстве, у меня не было моей нынешней страсти к помидорам и манеры есть их просто так, с солью или даже без, так же, как мандарины, сливы или яблоки, килограммами. И вот честное слово, не сказала бы я, что грейпфрут, который несомненный фрукт, слаще, чем помидор. Или что антоновские яблоки слаще моркови.

Кажется, мне говорили когда-то, что фрукты растут на деревьях.
Википедия вот считает, что фрукты — это сочные плоды деревьев, ягоды — сочные плоды травянистых растений или кустарников, а овощи — съедобные корни растений.
Таким образом, помидор, видимо, попадает в ягоды. Вместе с огурцами и болгарским перцем.

Но самое удивительное во всем этом и самое завораживающее для меня вот что. Самое удивительное, что мы при этом всегда точно знаем, что фрукт, а что овощ, причем знаем это одинаково.
Хотя определение ни тому, ни другому дать четко не в состоянии.
Я знаю, почему это происходит, это собственно и есть феномен культуры, это она дает возможность понять друг друга, не договариваясь — но завораживать это не перестает.

Profile

gorgulenok: (Default)
gorgulenok

September 2017

S M T W T F S
      12
3456 789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 25th, 2017 01:33 pm
Powered by Dreamwidth Studios