gorgulenok: (Default)
Насыпала в сахарницу манку вместо сахара.
И мало того, две ложечки манки в чай положила.

Чай с манкой, естественно, вылила.

Теперь у меня есть полная сахарница манки.
gorgulenok: (Default)
Голубенок, о котором я раньше рассказывала, растет.
Лапки из бело-розовых стали пунцовыми, обводка клюва из розовой — белой.
Но перья на голове все еще гладкие, и глаза из-за этого кажутся огромными. Длинная шея, маленькая головка, огромные глаза, ироничный взгляд.

Очень долго он не мог разобраться, как надо есть. То есть он клевал, что видел, примерно так же, как дети руками исследуют окружающие предметы — мог клюнуть зернышко, мог пол, мог стену или что-нибудь лежащее рядом, что его заинтересовало.

Ему показывали, что еду надо клевать, как показывают цыплятам — постукивая пальцем по доске с насыпанным зерном.
Беда в том, что голубенок этот слишком умный.
Он смотрел на это вопросительно, и в глазах у него читалось: ты чего и зачем делаешь? а по голове себе постучать не хочешь?
И продолжал использовать клюв исключительно для исследования окружающего мира.

Но.
Однажды он сидел на крыше своей импровизированной клетки (ему разрешают иногда летать по комнате или сидеть на ней) — и увидел, как едят люди. Вилкой. А еще разворачивают конфеты и откусывают.
И внезапно, глядя на это, он начал клевать насыпанные рядом зерна.

Уж как он сопоставил, как едят люди и как надо есть ему самому — непонятно. Но как-то явно проассоциировал и понял.

Докармливать его какое-то время все равно будут, пока не станет способен съедать столько, сколько нужно для полноценного питания, самостоятельно. Но конец этого мероприятия стал-таки виден.

Он воспринимает людей, окружающих его, как голубей — ругается на них низким, близким к рычанию гулением, пробует драться, проверяет, что можно, а чего нельзя. Заглядывает в монитор компа — что показывают. Летает по комнате, зависая в воздухе. Легко и быстро усваивает правила поведения, кочевряжится при этом не больше, чем ждешь от любого ребенка.

Когда он открывает клюв, видно, что рот у него розово-красный, а язык темный.
Первый раз в жизни я разглядывала голубя настолько близко.
Естественно, я постоянно вижу их на улицах, они же, как куры, топчутся под ногами и не улетают, а в полете запросто могут задеть крылом — но при этом я все-таки никогда не видела, где у них, например, находятся ноздри, и как выглядит язык.
Занятно, что тут еще скажешь.
gorgulenok: (Default)
Никогда я не чувствую так остро наш культурный разрыв с прошлым — русским прошлым, я имею в виду, не общеевропейским — как глядя на иконы.

Я смотрю на эти лики, каноничные позы, размещение фигур — и понимаю: почти ничто в современном мне мире не унаследовано из этой эстетики. Она была жизнеспособна, она могла развиваться — Андрей Рублев свидетель тому — но мы утратили с ней связь. Напрочь. Еще веке так в восемнадцатом, если не раньше.

Когда я говорю "мы", я, разумеется, не имею в виду абсолютно каждого человека. Есть те, чьим чувствам много говорит старинная иконопись, я знаю таких людей — но в культуре, в нашей культуре в целом нет преемственности, мы не сохранили ее.
Мы можем ею восхищаться, но культурной преемственности — нет.
Большинство людей при всем желании даже примитивно, огрубленно и местами вульгарно (как в случае с западноевропейским средневековьем) не сможет представить себе, о чем думал тот, кто писал икону в пятнадцатом веке, и тот, для кого он писал ее.

Есть что-то глубоко противоестественное в этом отказе от собственного законного наследства, в этой неспособности им владеть.
И не поправишь, и уже ничего не изменишь.

Меня занесло в музей имени Рублева, он же бывший Спасо-Андроников монастырь.
Я не была там раньше, все хотела, но не добиралась — и четыреста рублей за вход довольно дорого для музея, и, кроме того, в свое время там был лагерь, где содержались жертвы ВЧК и происходили расстрелы, и я в таких местах не могу переключиться и не думать об этом. Я понимаю, что мы все время так и так ходим по костям, но там эти кости... скажем так, как-то уж слишком близко.

Но там одно из лучших собраний иконописи, какие в Москве есть, а в Ночь В Музее он был бесплатным.
Поэтому я решила, что вот он, повод.

Если коротко о конкретном: там есть где полазить — узкие крутые лестницы, сводчатые проходы, странная смещенная перспектива в окнах, все как я люблю. Там множество икон — говорят, что самая ранняя датируется первой половиной XIII века, но ее я не нашла. В основном XV и XVI век, есть более поздние. Есть образцы храмовой скульптуры — это вообще довольно необычная вещь, я ручаюсь, что многие и не в курсе, что в русской православной традиции такое существовало. Рядом с иконами рублевской школы они производят странное, немножко примитивное впечатление — как будто кукол выставили — но тем не менее как явление это интересно. Есть фрески — фрагменты росписи, снятые со стен разрушенных храмов. Есть старинные книги, рукописные и старопечатные. Есть современные реконструкции рабочего места монаха-переписчика, есть пошаговое описание того, как пишется икона, с иллюстрацией каждого этапа.

Багряно-золотое пространство светлого огня, канонично-плавных жестов, обратной перспективы — как я хотела бы, чтобы оно было понятно мне и близко. Как бы я хотела узнавать этот мир в мире современном, как узнаю ренессансные косы в прическах персонажиц компьютерных игр и готический S-образный силуэт в уличной моде.

Я вспоминаю все то, что говорили об иконописи в моем детстве-отрочестве.
...в иконе нет объема...
...я смотрела, как колышутся блики на складках ткани, будто от не замеченного мной, оставшегося за периферией зрения движения руки. На глубоких складках, меняющих положение, стоит на секунду перевести взгляд.
Нет объема.
Нет объема.

В иконописи XVIII века появляется прямая перспектива — и видно, до чего это зря. Я имею в виду, с чисто художественной точки зрения. Но тогда европейский мир вообще носился с прямой перспективой как с писаной торбой.

Фигуры, похожие на травяной стебель, с ломкостью жестов, струящиеся покровы, продолговатые мягкие лица, огромные глаза — за всей этой стилистикой чувствуется мировоззрение... но ничто не подсказывает современному человеку, не имеющему специального образования на эту тему — какое именно.

Люди, которых давно не стало.
Цвет и линии их любви и их нелюбви, их горя и их утешения, их страха и их надежды.
gorgulenok: (Default)
Надпись на банке маринованных огурцов: "Без консервантов".

В составе — соль, уксусная кислота. (Естественно — поди-ка замаринуй огурцы без соли и без уксуса.)

Интересно, что такое с их точки зрения консерванты? Формалин?
gorgulenok: (Default)
В цветном рисунке мне труднее всего уяснить, что предмет не обязательно нужно раскрашивать тем цветом, который как бы прикреплен к нему символически.
Трава — зеленая, древесный ствол — коричневый, дым — серый, и так далее.

Вообще-то я вроде бы понимаю, что почти ничего вокруг нас не бывает какого-то одного чистого цвета, который извлекается из баночки с краской. Древесный лист, хотя в целом он воспринимается как зеленый, в зависимости от света и тени может быть частично золотистым и частично синеватым. Белый цветок на самом деле никогда не белый — на нем лежит множество отсветов: голубоватых, зеленоватых, желтоватых, розоватых, лиловатых, сиреневых.
А когда только разворачивались листья и меня занесло в Сокольники, я поразилась тому, что деревья стоят передо мной — ни фига вообще не зеленые: они были золотые, яркого желто-золотистого цвета. Может, художник и углядел бы там среди других оттенков зелень, но вряд ли больше, чем в солнечном луче, падающем в комнату сквозь окно.

Но когда рисуешь цветными карандашами, гелевыми ручками или фломастерами, плакат, иллюстрацию, карикатуру или что-то подобное — вот тут мне не приходит в голову, что не всегда стоит рисовать листья зелеными, а асфальт серым.

То есть то, что цвета в принципе не обязаны быть естественными — это я как раз понимаю. Я очень люблю вышивать лентами черные цветы с серыми и коричневыми листьями, черные розы на холстине, люблю рисовать синие деревья и синюю траву под зеленым небом или контуры вещей серебряной гелевой ручкой на черной бумаге. У меня в детстве была книжка, где мрачный сказочный лес на картинках был изображен в фиолетово-синих тонах — и я еще тогда уяснила, что суть иногда лучше передается не через реалистичность.

Но это другое.
А вот то, что, делая рисунок вроде как естественным — и притом речь не о живописи, где все сложно, а о доходчивом чуть схематичном рисунке, где почти нет смешения цветов — можно не следовать стереотипам, я укладываю в голову с большим трудом.

На плакате "Защитим наш город" ствол дерева не коричневый — как наверняка сделала бы я, если бы я стала раскрашивать подобный рисунок — а оранжевый.
И это правильно.
Дерево с оранжевым стволом не выглядит на рисунке неестественным, оно выглядит светлым и теплым, будто на него падает солнечный свет.

Потому что глаз воспринимает не отдельно ствол, отдельно крону, отдельно крышу домика и так далее, а все в целом. И посреди яркой зелени, чуть отодвинутый назад за желтый домик с розовым балконом и коричневой крышей, оранжевый ствол не воспринимается как оранжевый. Он кажется просто естественным для ствола.

А вот коричневый смотрелся бы мрачно.

В общем-то умение подобрать нужный цвет наверняка разовьется, если я стану больше рисовать.
Но сначала нужно осознать, что его вообще нужно подбирать, и что вот такие стереотипы, насчет того, что елки обязательно зеленые, а дым обязательно серый и никак иначе — нафиг.

Устойчивые эпитеты вроде "сине море" и "зелена дубрава" — они не для того, чтобы так и рисовать море синим, а деревья зелеными. Они для того, чтобы знать, какое впечатление тебе нужно передать. Впечатление синего моря и зеленой дубравы.
А какими средствами это впечатление получить — совсем другой вопрос.
gorgulenok: (Default)
Из лозунгов, избранное: "От морально устаревших слышим", "Сами вы морально устарели", "Хорошее дело хреновацией не назовут", "Если вы снесете нас, то мы снесем вас" и "Против слома есть прием — мэра сдать в металлолом".
gorgulenok: (Default)
[personal profile] riidekast  нарисовал этот плакат (а я морально поддерживала, поэтому я горжусь, прям будто сама сделала, и всем его покажу), а я сходила с ним на митинг против закона о реновации.

Я здесь вышла кошмарно, конечно, потому что день был очень солнечный — зато плакат хорошо.




gorgulenok: (Default)
У моих друзей поселился голубенок.

Он свалился в вентиляционную шахту. Когда его вынесли на балкон, он никуда оттуда не улетел и стал жалобно пищать. Тогда, что поделать, его забрали в дом.
Летать он умеет, хотя и фигово — еще не все перья выросли. Хуже то, что он еще почти не умеет клевать.

Поэтому ему покупают корм для попугайчиков. Перебирают ото всех деталей типа овса, которыми он может подавиться, запаривают и кормят.

А он крутит головой, абсолютно как человеческий ребенок, которого кормят с ложки.
Поэтому полкомнаты оказывается в зерне.

Зато, в отличие от человеческого ребенка, перья он потом чистит сам.
И хорошо чистит — они мягкие и на ощупь похожи на шелк, если его погладить. Темные, волнистые, немножко напоминают иллюстрации сказок. Сразу думаешь о том, что у людей тоже волосы детей обычно мягче, чем у взрослых.

Сначала ему устроили место возле окна, где посветлее. Но потому ли, что это были как раз те холодные дни со снегом, или потому что он, получив в свое распоряжение плошку с водой, первым делом полез в нее купаться — только он простудился. Стал чихать, и у него начались сопли. Вы представляете себе голубенка с соплями?

Поэтому его переместили вглубь комнаты. Там насморк у него немедленно прошел.
Он — или она? в этом возрасте не разберешь — не пытается клеваться, но и дружить с людьми не намерен. Смотрит на тебя одним глазом, искоса и очень внимательно. Клюв у него еще не затвердел, и он розовый в основании с переходом в серый и темный к концу. Головка маленькая, на редкость изящная — он гораздо красивее большинства тех голубей, которые тусуются на улице, то ли голубята вообще красивее взрослых птиц, то ли сам по себе красавчик (или красавица).Лапы кажутся большущими, потому что сам еще маленький.

Как он пытается летать, я не видела, не при мне было, но подруга говорит, что зависает в воздухе, как колибри.
Как зависают в воздухе, например, синицы, я видела, но представить себе это в исполнении голубенка, который больше синицы в несколько раз, скажем так, непросто.

В одиночестве (ему сделали вольерчик из туристических пенок, накрытый сеткой, так что он действительно может чувствовать себя там в одиночестве) он иногда тихонько курлычет и попискивает сам с собой, иногда хлопает крыльями.
В общем, не скажешь, наверное, что ему там скучно.

На самом деле, счастье, что этот голубенок не на меня свалился. Я совершенно не представляю, что бы я с ним делала. Я совершенно не умею с птицами... да, честно говоря, с любыми животными.
gorgulenok: (Default)
Приснилось, будто я в Самайн заблудилась на московской окраине, стремительно превращающейся частично в древнее кельтское поселение, частично в шотландский замок с кровавыми тайнами в духе "Грозового перевала". В смысле, выходишь из замка, проходишь через лесочек — а там кельтское поселение. Вздыхаешь с облегчением, потому что народ хоть и довольно жесткий, но не в пример более вменяемый.

Когда рассказываешь, кажется, что романтика, но на самом деле сон был очень страшный.
gorgulenok: (Default)
Когда читаешь вперемешку современные тексты и, скажем, средневековые или позднеантичные, бросается в глаза, насколько современный ум... скажем так, не заточен под высокую философию.
Даже не только под философию, вообще под вещи, сложно переводимые в "пощупать".

Но зато современный человек невероятно внимателен к земным мелочам.
К подробностям ощущений, рефлексии, к деталям событий, к материальной культуре. Я не скажу, что средневековому человеку на все это было пофиг — и длинные описания чудесных цветных одежд каждого из героев по каждому торжественному поводу, и множество деталей на полотнах Ренессанса доказывают, что ни разу не пофиг — но современное внимание к этому совершенно другого качества. Для нас все эти детали самоценны, что ли. Они не для того, чтоб доказать величие Божие, или благородство и тонкость вкуса героя, или его богатство, или что-то еще. Они не чтобы увязать их с Небом. Они просто так важны. Сами по себе.
Неструктурированные, ничего не символизирующие.

Личные дневники. Капсулы времени.
Нам всего этого так не хватает в свидетельствах прошлого, мы так стремимся оставить это потомкам — привычки, вещички, подробности обыденной жизни.

А потомкам, возможно, это будет абсолютно не интересно.
Им будет не хватать чего-то совсем другого.
Возможно, тех самых наших религиозных и околорелигиозных мировоззренческих представлений, которые мы стыдливо считаем личным делом.
gorgulenok: (Default)
Походила сегодня босиком по снегу.
Не то чтобы специально — просто я оказалась под снегопадом в летних туфельках на босу ногу. Туфельки промокли в момент, естественно. А снегу легло довольно много — ну, для мая — нога в нем утопала местами.
Снег, ледяная каша, сугробики, ручьи.

А идти до дому было далеко. То есть действительно далеко. Идти, потом ехать, потом еще ехать, потом снова идти...
Горгулья птица сильная, горгулья птица гордая, в общем.

Цветет черемуха.
gorgulenok: (Default)
Невероятно трудная вещь — объяснить человеку, что ты не разделяешь его мифологию о людях.

И, соответственно, такая же трудная — понять, что другой не разделяет твою.

Если человек с детства в глубине души делит людей, например, на талантливых и неталантливых, или на охотников и жертв, или на сильных и слабых, или на заслуживших и не заслуживших — ему очень сложно будет понять, что ты этого не видишь. Можно сообщить ему, что ты считаешь его самого в этой схеме не тем, кем он считает себя. Например, что на твой взгляд он на самом деле талантливый, или на самом деле заслуживает плюшки, или наоборот, на самом деле ничего не заслуживает. Он может с этим не согласиться, он может даже не поверить, что ты действительно так считаешь — но он тебя во всяком случае услышит.
Более того — он может не сразу, но согласиться с тобой. Что он был неправ и в действительности он талантливый, или не заслуживает плюшку, или еще что-то в этом духе. В общем, что его место во всей этой картине — не там, где он думал.

Если он догадывается, что в принципе мир шире и таким способом можно людей и не делить, то ему можно сказать, что для тебя люди так не делятся — и он услышит, но скорее всего не совсем это. Он, скорее всего, услышит, что ты считаешь нужным так людей не делить. Возможно, ты вышел за эти рамки и научился не делить людей таким образом. Возможно, ты просто притворяешься и говоришь правильные слова.

Но объяснить, что ты просто вообще так не делишь людей, и никогда их так не делил, и поэтому не врубаешься в принципы и последствия его разделения, и дело не в твоей неэпической продвинутости, просто у тебя с самого начала другая мифология, ничем не лучше, но другая — не то чтобы вообще невозможно, но очень сложно.

И понять, что другой не делит людей как ты — тоже очень сложно.

То есть один раз это теоретически понять — как нефиг делать.
А вот исходить из этого практическим образом во время общения, реально не ждать, что другой будет видеть в людях вещи, важные для тебя, и разносить их по таким же полочкам, как те, что устроены в твоей голове — невероятно трудно.

Если ты веришь в сильных и слабых и хотел бы считать себя сильным, все равно проще поверить, что в глазах другого ты слабый, чем в то, что он вообще о тебе в этих понятиях не думает.
И о себе не думает, и вообще ни о ком.

Если у человека внутри все время разыгрывается "Золушка", причем шварцевская, то очень трудно донести до него, что ты понятия не имеешь, заслуживает ли Золушка бала или не заслуживает, для тебя вообще так вопрос не стоит — потому что у тебя внутри в это время Гензель и Гретель бредут сквозь темный лес к пряничной избушке, и им до балов и карет четыре столетия, а до заслуг — бесконечная пропасть совсем другого мышления.
gorgulenok: (Default)
Мой мобильник, пользуясь тем, что я под дождем то убирала его в карман, то доставала, не заблокировав сенсорный экран, завел мне в календарике-органайзере событие под названием "Ыыыцыыыы".

Не буду удалять. Дождусь того времени, когда оно планируется. Вдруг оно и правда случится, посмотрю, что это такое.
gorgulenok: (Default)
Сны — яркие, но очень трудно поддаются пересказу. Уворачиваются от слов, от логики, от слишком пристального внимания.

Приснился странный постапокалипсис, в котором мир постепенно становился все меньше и меньше пригоден для жизни. Очистители воздуха в доме, а наружу — в противогазе. Пока. Но откуда-то очевидно, что через несколько месяцев перестанет спасать противогаз, уж не помню почему. Скорее всего, воздух, помимо того что в него понамешано дряни, просто еще и исчезает отчего-то. Все пытаются придумать, как быть дальше — то ли научиться жить не дыша, то ли генерировать воздух из чего-то совсем другого.

Просыпаюсь. Доходит, что воздух пока на месте. Пятиминутка счастья.
Мне вообще иногда кажется, что неприятные сны существуют для того, чтобы после пробуждения больше ценить свою реальность.

Еще раньше снилось, что я глава какого-то довольно большого клана, и в этом клане есть что-то вроде приемыша. А приемыш он не просто так — мы то ли перебили всю его родню, то ли еще что-то в таком духе. Во всяком случае, ему есть за что нам отомстить.
Он и начинает.
Персонаж такой, в духе Мордреда — тонкий, изящный, в черном, и мне он на самом деле очень дорог, не как ребенок, а скорее как возлюбленный. Но я понимаю, что я должна его убить, потому что иначе он убьет всех нас. Я несколько раз прошу его остановиться, заранее зная, что он не послушает — а потом начинается что-то вроде магической дуэли.
Самое грустное во всем этом то, что я не сомневаюсь, что раскатаю его, и он тоже в этом не сомневается — я и не таких раскатывала, и мы оба это знаем.

В общем, я действительно это сделала, и он превращается в белого змееныша — такую недозмею, полузмею, полуящерицу, получервяка. Белого цвета, и этот белый светится изнутри.
И этот белый змееныш кидается на кого-то из детей клана, которые тусуются тут поблизости, и я знаю, что он ядовитый и его яд смертелен.

Я хватаю что-то вроде длинной плети и бью его, бью, бью — у него отлетает голова, я останавливаюсь — и тут мне кто-то из-за спины говорит: смотри, это ведь не конвульсии, это очень осмысленное движение... Я снова начинаю кромсать уже безголовое тело. Мне кричат сзади — осторожнее, у него кровь ядовитая! — я и сама это знаю и стараюсь держаться на расстоянии. От него остаются ошметки, я осторожно собираю их на лопаточку и сжигаю.
И мельком мысль — как жаль, что ничего, совсем ничего от него не осталось.
gorgulenok: (Default)
...автоматы по продаже молока, когда они говорят человеческим голосом: "Извините, молоко сегодня закончилось".

Почему-то говорящие платежные автоматы с их "Вставьте купюру в купюроприемник и дождитесь, когда в поле "Внесенная сумма" появится сумма внесенных вами денег" (я эту фразу, кстати, поняла далеко не с первого раза) впечатляют меньше, чем говорящий молочный автомат.
gorgulenok: (Default)
А по ходу своей беготни по концертам на прошлой неделе я подумала вот что.
Мне пришло в голову, что искусство приучает человека обходиться со своими импульсами очень неестественным образом.

Когда, например, нам показывают в 3D мчащийся на нас поезд или накатывающуюся прямо на зрителя гусеницу танка — непосредственное чувство велит вообще-то отскочить в сторону. Но мы знаем, что не должны так делать. Шарахаться от экрана или выбегать из кинотеатра у нас не принято.
Чувства, которые должны порождать реакцию (ну хотя бы бегство, в частности), мы проживаем, но импульс действовать должны подавить.

То же самое я, например, словила на тех самых "Звуковых ландшафтах", когда слышала звук ливня и раскаты грома, звук надвигающегося поезда и так далее. Импульс — спрятаться куда-нибудь, чтобы не промокнуть, бежать, чтобы не попасть под поезд, и прочее. Но умом-то я знаю, что на самом деле нахожусь не под дождем, а в театре, и поэтому подавляю этот импульс.

Так работает не любое искусство. Бывают вещи, отделенные от нас, не требующие от нас вскочить и действовать, существующие в другом пространстве относительно зрителя (слушателя, читателя). А храмовое искусство, например, не требует подавлять импульс, оно наоборот как раз и существует для того, чтобы побуждать человека на действие. Чувствуешь ты потребность пасть перед статуей божества на колени — так и падай, она для того тут и стоит.
Современное интерактивное искусство — компьютерная игра, скажем — тоже этого не делает, потому что в нем по другим причинам, но тоже есть та же штука, что в храмовом искусстве: хочешь действовать — действуй. Это действие тоже может быть не совсем тем, на которое естественным образом толкает тело — скажем, чтобы персонаж убежал от монстра, надо не бежать самому, а нажимать на кнопочки — но подавлять импульс при этом не требуется, требуется преобразовывать.

Отделяет человека от импульса только одна очень конкретная вещь — культура зрелища.
Причем импульс в нем порождается специально. Он не побочная нежелательная штука, вся фишка в том, чтобы почувствовать, буквально на физическом уровне, все то, что требует убежать, или драться, или упасть и замереть, или закричать. Почувствовать — но вот делать то, чего отчаянно хочется, не следует.
Следует проживать чувство и ничего с ним не делать на уровне физических реакций.

Разумеется, про катарсис, достигаемый таким способом, через внутреннее преодоление тех вещей, которые естественным образом должны быть отреагированы внешне, говорилось до фига. А вот смотрел ли на это кто-нибудь когда-нибудь с точки зрения психологии, на то, что культура зрелища делает с реакциями человека — простыми, физиологическими — и с его привычками, предрасположенностями, с его житейскими бытовыми убеждениями, я не знаю, и мне очень интересно.
gorgulenok: (Default)
Вчерашний снег был похож на пепел — словно в небесах собралась покурить какая-то тусовка, треплется там между собой, все курят, и то один, то другой сбрасывают пепел с сигарет на землю. Светлый-светлый пепел.
Мне казалось, я вижу на земле крохотные оплавленные дырочки от него.
Прожженные сигаретным пеплом дырочки в мире.

Жизнь — это...

...яйца — малиново-розовое, фиолетовое в голубых разводах, сиреневое в белую полоску, мраморно-синее блестящее — кулич в белом шоколаде вместо сахарной глазури, с цукатами и с изюмом, воздушно-сладкий — завтрак всей этой недели, пока не надоест. Одной-единственной в году.

...полиция в бронежилетах у дверей храма. Охраняет, наверное. Наверное, нас.

...акварельные скетчи — клубящиеся прозрачно-цветные пятна поверх черных тонких линий. Размытые блики на мятой мокрой бумаге. Синий в зеленом и синий в желтом, смешивать краски и подбирать цвет, разбухшая от воды кисть, палитра, планшет.

...электрички — из одной дали убегающие в другую, высокая подножка, платформа, сверкающие синим рельсы. Зеленое и рыжее, съежившаяся мать-и-мачеха возле путей и студеный воздух.

...птицы — мерзнущие, не понимающие, куда они вообще прилетели, какого лешего и что же им теперь делать. Растерянная трясогузка в попытках нахохлиться, чтоб было потеплее. Потемневшая зелень полураскрытых почек.

...прошлое оставить прошлому — а оно не хочет, не отпускает. Не переплавляется в опыт, требует своих жертв. Возникает из небытия. Плюет на твои планы. Вторгается в твои чувства.

Live is.
Not love.
gorgulenok: (Default)
В общем, народ, я перебралась на Дрим.
Записи буду пока что кросспостить в ЖЖ, а там как сложится.
Я всех вас люблю, я никого не хочу терять, но и обещать, что всегда останусь в ЖЖ, тоже не могу.

Я не против, чтобы комментили записи в ЖЖ, но если вы будете комментить в Дриме — будет оч круто и здорово. Для тех, у кого нету Дрима, но есть ЖЖ, это можно делать по OpenID — это просто, реально проще некуда, Дрим сам вам скажет, что делать, вам надо будет только логин своего ЖЖ ввести.

Кто из моих френдов на Дриме — меня там зовут так же.
Добавляйтесь ко мне, я буду очень рада, тем более что сама я пока до конца с настройкой ленты не разобралась.

gorgulenok: (горгуленок)
"Тикун Хацот" вживую еще прекраснее, чем в записи — голос, как шквалистый ветер, проходящий через тебя насквозь, музыка, энергия, рвущаяся поверх всего собравшегося народа ввысь, и пофиг на стены. Иврит — язык, который сам по себе и музыка, и молитва, и повесть.

Я чуть опасалась, что, поскольку концерт в России, большая часть песен будет на русском — а я намного больше люблю "Тикун Хацот" на иврите. Но нет, почти все песни были на иврите.
Подозреваю, что я многое теряю, не понимая текстов — то, что мне переводили подстрочно, было очень круто именно смыслом — но я само звучание иврита люблю, даже и не понимая его.
Услышала много нового, чего не слышала в инете.

Болела голова — и сейчас болит, мигрень из породы относительно слабых, позволяющих нормально двигаться, читать и писать, но противных своей длительностью — но я все равно была счастлива.

В клубе сводчатые потолки и узкие двери, черной краской покрыт камень стен, и до сцены подать рукой. Дом — из тех старинных московских домов, которые чего только ни повидали на своем веку. Напротив — из арки — река, и в черной воде тонут алые, золотые, фиолетовые отблески.

А сегодня холодный режущий воздух и яркий солнечный свет, обледеневшие лужи, храбрые первые листочки на кустах — почти не развернувшиеся, нежно-зеленые, совсем крошечные.
И мигрень, мигрень, чтоб ее.

Profile

gorgulenok: (Default)
gorgulenok

June 2017

S M T W T F S
     123
456 78 910
11121314151617
18192021222324
252627282930 

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jun. 26th, 2017 08:41 pm
Powered by Dreamwidth Studios